Письмо CXCVIII: Марк Корнелий Фронтон — Луций Вер

. . . . Саллюстий . . . : «По сути, их природные дарования, сколь бы ни были богаты, не пошли бы впрок, не позаботься они о записи своих блистательных деяний, и равным образом, не будь их таланты как писателей под стать величию их дел» . . . . . . . . Подвиги Геркулеса славны, если не как факты также, (то) в качестве поучения . . . .

Поистине и в речи, и в действии равно слава Порция Катона стоит много выше всех . . . . Природа — мать изобретения: в оснащении кораблей бог (доставил) крылья птицы, чтобы человек подражал им, имея глаз на природу; весло, стало быть, скопировано с природы . . . .

Так проницательный Катон, достойный того, чтобы быть почтённым статуями в каждом городе, даёт агригентцам плуги. Он пролил свет на древнейшую историю человека, и племена италийского имени, и происхождение италийских городов, и младенчество первых обитателей . . . . . . . . Этот Ксенофонт нёс военную службу добровольцем под началом Кира . . . . Весь досуг, что оставался ему от походов, он посвящал охоте . . . . . . . .

. . . . Держава римского народа была продвинута за вражеские реки¹ императором Траяном . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . Влюблённому молчание дозволено и не несёт упрёка. Ибо все прочие смертные говорят ложь сегодняшнего дня, но ложь писателей заслуживает порицания столь же вечного, сколь и память о них . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .

. . . . Мощь македонян, вздувшись, как поток, с великой силой, в один краткий день сошла на нет: и держава их угасла за время жизни одного-единственного поколения. Ибо те части, что держали сподвижники и друзья Александра, заслуживают скорее названия сатрапий, чем царств . . . .

Ни один из них нигде не имеет ни города, ни постоянного жилища, ни оседлого дома: своей свободой они обязаны своей бедности, ибо тот, кто берётся покорять бедных, получает за свой труд лишь скудную награду . . . . скитающиеся, бродячие, без определённой цели своего перехода, конец которого зависит не от местности, а от наступления ночи . . . .

. . . . (те народы, чьи) грабительские набеги причиняли бедствия, я причисляю скорее к разбойникам, чем к врагам. Одни лишь парфяне из всего человечества выдерживали против римского народа роль врага образом, никак не достойным презрения, как достаточно показывают не только несчастье Красса² и постыдное бегство Антония,³ но и истребление полководца⁴ с его войском, и притом под водительством самого Траяна, крепчайшего из императоров, и отступление, отнюдь не беспрепятственное и не без потерь, того императора, когда он удалялся праздновать свой триумф.

Итак, я приступлю к тому, чтобы сравнить между собою, в отношении сил того и другого вождя и того и другого случая, две достопамятнейшие войны против парфян, что велись с равным успехом в наше время, не забывая притом, что доблестные деяния живых слушаются с более скупым, мёртвых — с более щедрым духом; что к прошлому относятся с пристрастием, к настоящему — с завистью. Ибо, пока человек жив, рычащая зависть вечно при нём . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . Как только государство призвало великого вождя, то есть человека, который был равен стоявшей перед ним задаче, явился тот, кто был воинственнее всех вождей, взращённых в нуждающихся домах Арпина⁵ или на суровых путях Нурсии⁶ . . . . парфяне, обагрённые римской кровью . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . давний враг, решительный и опасный, и готовый встретить римлян, обученный войнам поистине из засады . . . . . . . . . . . . . . . . когда он был стремглав увлечён к тому, чтобы дерзнуть на любое нечестивое дело, ибо не оставалось уже более возмутительного преступления, на какое он мог бы дерзнуть.

Затем, кроме того . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . Он отправился на войну с испытанными воинами, что держали парфянского врага в презрении, ставя ни во что удар их стрел в сравнении с зияющими ранами, наносимыми серпами даков. Многих из своих воинов император⁷ называл каждого по собственному имени, да, и по любому шутливому лагерному прозвищу. Тех, кто отставал . . . . . . . . . . . . . . . . . . . украшением шлема, или бронзовым, или отчасти . . . . по воинскому обычаю выплаты, с гордостью добытые из вражеских трофеев, такие, в каких он, хотя и победоносный и празднующий триумфы, часто отказывал храбрым мужам, своим полководцам (что хорошо ему служили).

Луцию надо было либо набрать новых граждан по призыву для Парфянской войны, либо из запасных легионеров, разложенных скучной и нерадивой службой, выбрать крепчайших людей. Ибо после времени императора Траяна войска были почти лишены воинской выучки, тогда как Адриан был довольно энергичен в мобилизации своих друзей, в красноречивых обращениях к своим войскам и вообще в военных приспособлениях. Более того, он предпочёл скорее уступить,⁸ чем удерживать войском провинции, которые Траян взял в разных войнах и которые теперь требовали устроения. Записи о его путешествиях можно видеть поставленными во многих городах Азии и Европы — как гробницы,⁹ построенные из камня, так и многое иное.

Он проникал не только в мёрзлые земли, но и в иные, южного положения, на пользу тем провинциям, которые, лежа за Евфратом и Дунаем, Траян присоединил к Римской державе с надеждой, что сможет прибавить их к Мёзии и провинции Азии. Эти целые провинции — Дакию и части, потерянные парфянами, — Адриан добровольно вернул. Свои войска в Азии он забавлял «вылазками» в лагере вместо мечей и щитов: полководца, ему подобного, войско впоследствии уже не видело.

Та же приверженность миру, говорят, удержала его от действия, совершенно оправданного, так что в своей свободе от пустого честолюбия он явно сравним во всём ряду римских императоров с одним лишь Нумой.

Мир, чтобы государство . . . . . . . . . . . . управлялось им . . . . . . . . . . . . и, не будучи влюблён в новую войну против парфян, так что от долгой непривычки к сражениям римский воин был доведён до трусливого состояния. Ибо как для всех искусств жизни, так особенно для дела войны лень губительна. Чрезвычайно важно также, чтобы воины испытывали взлёты и падения судьбы и брали усиленные упражнения под открытым небом.

Самыми же разложенными из всех были сирийские воины — мятежные, непослушные, редко при своих частях, забредающие впереди предписанных постов, рыщущие, как лазутчики, навеселе с полудня одного дня до следующего, непривычные даже носить своё оружие и, по мере того как из неприязни к труду они оставляли одну часть оружия за другой, полуголые, как застрельщики и пращники. Помимо скандалов такого рода, они были так запуганы неудачными битвами, что обращались спиной при первом виде парфян и прислушивались к трубе как к сигналу к бегству.

Этот великий упадок воинской дисциплины Луций взял в руки, как того требовало дело, выставив собственную энергию на службе как образец.¹⁰ Шествуя лично во главе своих войск, он утомлял себя пешим переходом ничуть не реже, чем ехал верхом; палящее солнце он ставил ни во что, как ясный день; удушливую пыль он сносил, как туман; потея под оружием, он заботился об этом так же мало, как о поте на состязаниях; он оставлял голову открытой солнцу, дождю, граду и снегу, незащищённой даже от метательных снарядов; он заботливо осматривал воинов в поле и обходил больных; он посещал казармы воинов отнюдь не невнимательным оком; бросал беглый, но острый взгляд на щегольские повадки сирийцев и неуклюжесть паннонцев; по образу жизни каждого человека он угадывал его характер. По окончании всех своих дел¹¹ он сам принимал запоздалую ванну: стол его прост, пища — общий лагерный паёк; питьё его — местное вино, вода по сезону; первую стражу он держит легко, к последней он бодрствует задолго заранее и наготове; работа ему больше по вкусу, чем досуг, а свой досуг он злоупотребляет на работу: время, не требующееся для воинских обязанностей, он посвящает гражданским делам. При внезапной нужде он при случае пользовался ветвями или листьями вместо постели, простираясь порой на дёрне как на ложе. Сон, который он брал, был заработан трудом, а не выманен тишиной. Лишь более серьёзные проступки он сурово наказывал, более пустячные умел не замечать: он оставлял место раскаянию. Ибо многие исправляют собственные изъяны, пока думают, что их не замечают; когда же видят, что они известны, они нагло выставляют их напоказ¹² . . . . . . . . . . . . . . . . через столько провинций, столько открытых опасностей осад, битв, цитаделей, гаваней и крепостей, взятых приступом, он расточал заботу и советы, а не роскошь, хотя осыпал их тысячью трофеев . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .

Луций, в искусности своих мер далеко превосходящий . . . . знал, что закованные в броню воины были как чешуйчатые чудовища, что, ныряя стремглав в глубокое море, они ускользают . . . . чтобы гарцевать на широкой равнине. Кони без твёрдой опоры на скользкой земле, руки, оцепенелые от холода, луки, обмякшие от дождя . . . . За несколько дней до того Луций по собственной воле послал письмо Вологезу, чтобы положить конец войне соглашением, если тот пожелает; но варвар, отвергнув предложение мира, дорого за это заплатил.

Этот факт ясно показывает, как дорога была Луцию жизнь его воинов, готовому, как он был, купить бескровный мир ценою собственной славы. Для Траяна же, как многие судят по остальным его честолюбивым стремлениям, собственная слава, скорее всего, была дороже крови его воинов, ибо он часто отсылал ни с чем послов парфянского царя, когда те молили о мире.

Слава Луция за справедливость и милосердие¹³ тоже была безупречна среди варваров. Траян не был равно оправдан в глазах всех. Ни у кого не было причины раскаиваться, что доверил своё царство и судьбу доброй вере Луция: нелегко оправдать Траяна в убийстве молящего царя Партамасириса.¹⁴ Ибо, хотя тот, первым прибегнув к насилию, сам навлёк на себя свою участь в последовавшей вспышке, всё же для доброго имени римлян было бы лучше, если бы молящий удалился невредимым, чем был наказан, пусть даже справедливо; ибо в таких делах причина поступка скрыта, сам же поступок перед глазами, и куда лучше пройти мимо обиды и иметь общественное мнение на своей стороне, чем отомстить за неё и иметь его против себя.

В обеих Парфянских войнах человек консульского ранга, и в том и в другом случае командовавший войском, был предан мечу: Севериан,¹⁵ тогда как Луций в то время даже не покидал города; Аппий¹⁶ же, тогда как Траян присутствовал на Востоке, ужесточая переправные пошлины для верблюдов и коней на Евфрате и Тигре, был убит Арбаком¹⁷ в тылу императора.

Это также ставится в вину обоим равно — что они вызывали актёров¹⁸ из Рима в Сирию. Но, конечно, как мы видим, что самые высокие деревья сильнее сотрясаются ветрами, так зависть тем мстительнее нападает на величайшие достоинства. В остальном, считать ли Траяна более прославленным в войне или в мире, я со своей стороны оставляю нерешённым, лишь указывая, что даже Спартак и Вириат имели немалую способность к войне, тогда как в искусствах мира едва ли кто превзошёл Траяна в любви народа, если вообще кто сравнялся с ним. Эти самые вещи . . . . не суть ли они в высшей степени факелы к этим хулениям? Они, по-видимому, основаны на высочайших началах политической мудрости — что император не пренебрегал даже актёрами и прочими исполнителями сцены, цирка или амфитеатра, зная, как он знал, что римский народ держится крепко двумя вещами превыше всего — хлебной раздачей и зрелищами,¹⁹ что успех правления зависит от увеселений не меньше, чем от более серьёзных вещей; пренебрежение серьёзными делами влечёт бо́льшую потерю, пренебрежение увеселениями — бо́льшее недовольство; хлебная раздача — более слабый стимул, чем зрелища; раздачами пищи примиряются лишь беднота из хлебного списка, поодиночке и порознь, тогда как зрелищами весь народ держится в добром расположении . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . чем примиряется играми и привычной пышностью зрелищ. Поэтому шествия, ложа, священные колесницы, трофеи, посвящённые нашими предками, слоны, зубры²⁰ . . . . римский народ пользовался зрелищами . . . . гул и предсказания многих языков. Это упомянуто мною, чтобы опровергнуть хулителей.

. . . . Луций же сам, всякий раз как что-нибудь было сделано, писал сенату депеши, нарочно составленные так, чтобы описать положение дел, как тот, кто глубоко принимал к сердцу восстановление красноречия . . . . . . . . Если кто читает оба изложения бок о бок, насчёт того, кто — прадед или правнук — окажется первым по заслуге, то, как бы ни был решён вопрос о превосходстве, разница будет лишь семейным делом.

Марк Антонин — Фронтону

165 г. н. э.

Моему наставнику.