Цитаты и изречения Марка Аврелия

После этого¹ он уступил сестре² всё наследство отца, хотя мать предлагала ему разделить его поровну, и ответил, что ему достаточно быть наследником деда, добавив, что и его мать, если она пожелает, может даровать своё имущество сестре, чтобы сестра могла быть наравне со своим мужем.³

Когда он узнал, что был усыновлён Адрианом, он был более смущён, чем обрадован, и, когда ему велели переселиться в частный дом Адриана, он с сожалением оставил дом матери¹. И когда домочадцы спросили его, почему он воспринимает усыновление в царский дом так горестно, он подробно изложил, какое зло неотделимо от верховной власти.

Слова Платона¹ были всегда на его устах: «Благо было бы государствам, если бы либо философы правили, либо правители философствовали».²

Если кто-либо делал что-то прекрасно, он хвалил его и привлекал его к этому делу¹, но не ожидал от него иного, говоря: «Невозможно сделать людей в точности такими, какими их желаешь видеть, но наш долг — использовать их² такими, как они есть, для всякой службы, в которой они могут быть полезны общему благу».

Не только в военных, но и в гражданских делах, прежде чем что-либо предпринять, он всегда советовался с первыми людьми государства. Одним из любимых его изречений было: «Справедливее, чтобы я следовал совету столь многих и столь мудрых Друзей¹, чем чтобы столь мудрые и столь многочисленные Друзья следовали одной моей воле».²

Так велико было его отвращение ко всякому кровопролитию, что хотя по просьбе народа он и позволил вывести на арену льва, обученного пожирать людей, сам он не только отказался смотреть на это и даровать свободу его дрессировщику, несмотря на настойчивые требования публики против него, но даже велел объявить, что этот человек не сделал ничего, чем заслужил бы свободу.¹²

Когда Марку Антонину говорили о его жене, что он должен развестись с ней, если не хочет её казнить, он, как сообщают, отвечал: «Если мы отсылаем жену, отдадим также и приданое».¹ Но что разумелось под приданым, если не Империя, которую он получил, будучи усыновлён своим тестем по желанию Адриана?²

Когда Марциан сказал: «Я не применял никакого насилия», — Цезарь ответил: «Разве ты думаешь, что насилие совершается лишь тогда, когда людям наносят раны? Насилие есть и тогда, когда человек требует обратно то, что, по его мнению, ему причитается, иначе чем по судебному порядку. Я не считаю, что твоей сдержанности, твоему достоинству или твоей верности государству приличествует делать что-либо иначе, чем законным путём».

Пейфолаю¹ он сказал, что у него лишь один врач, и тот — свободный человек, а обо мне затем неоднократно повторял, что я первый из врачей и единственный философ.²

И всё же, хотя за упорнейшей борьбой последовала блестящая победа, тем не менее, когда воины обратились к нему с просьбой, император отказал им в денежной раздаче, сказав лишь, что чем больше они получат сверх установленного жалованья, тем больше будет выжато из жизненной крови их родителей и родственников; ибо в деле его верховной власти лишь один Бог может быть судьёй. С такой мудростью и самообладанием он управлял ими, что, участвуя в столь многих и столь великих войнах, никогда не уклонялся от того, что было правильно, — ни говоря что-либо из лести, ни делая что-либо из страха.¹

Герод был доведён этим несчастьем¹ до исступления и явился к судейскому месту императора² уже не в здравом уме и с жаждой смерти. Выйдя вперёд, он принялся поносить императора — не выбирая слов и не сдерживая гнева, как можно было бы ожидать от человека, искушённого в красноречии, но дерзкой и необузданной речью дал выход своей ярости. Он сказал: «Вот к чему привела моя дружба с Луцием³, которого ты ко мне послал: судя меня, ты угождаешь своей жене и трёхлетнему ребёнку».⁴ Но когда Бассей⁵, облечённый властью выносить смертные приговоры, стал грозить ему смертью, Герод ответил: «Любезный мой, старику уже мало чего остаётся бояться». Сказав это, он покинул суд, не воспользовавшись всем временем, отведённым ему для речи. Однако, по нашему мнению, поведение Марка и на этом суде особенно соответствовало его философским убеждениям. Он не нахмурился и даже не отвёл глаз, как, быть может, поступил бы и третейский судья; но, обратившись к афинянам, сказал: «Излагайте своё дело, мужи афиняне, хотя Герод и не даёт вам этого сделать». Слушая их дело, он во многих местах втайне скорбел; а когда ему читали жалобу афинского собрания, где они открыто нападали на Герода за то, что он пытался склонить на свою сторону правителей Греции множеством сладких речей, и где-то даже восклицали: «О горький мёд!», а затем: «Счастливы те, кто погибает от моровой язвы!» — услышанное так глубоко его тронуло, что он заплакал у всех на глазах. Но поскольку дело афинян включало обвинение не только против Герода, но и против его вольноотпущенников, Марк обратил свой гнев на вольноотпущенников, однако наказал их как можно мягче — именно так он сам характеризует свой приговор. Одному только Алкимедону он простил наказание, указав, что несчастье с его детьми уже само по себе было достаточным наказанием.⁶ Так, достойным философа образом, поступил тогда Марк.

Когда войско Антонина, римского императора, носившего также прозвание Пий, погибало от жажды¹, царь, воздев обе руки к небу, сказал: «Этой рукой, которой я не отнял ни одной жизни, я молил Тебя и взывал к Подателю жизни». И он так умолил Бога своею молитвою, что на ясном небе появились облака, принёсшие дождь его воинам.

Когда он проходил через Палестину по пути в Египет, постоянно испытывая отвращение к неприятным и беспокойным иудеям, он, как говорят, воскликнул: «О маркоманы, о квады, о сарматы, наконец-то я нашёл других, ещё более бесполезных, чем вы».¹

Когда Марк готовился к войне против Кассия, он не принимал никакой помощи от варваров, хотя многие предлагали ему свои услуги, говоря, что варвары не должны знать о смутах, разгоревшихся между римлянами.¹

Когда ему принесли голову Кассия, Антонин не выказал ни ликования, ни гордости, но даже сетовал, что был лишён возможности проявить милосердие, ибо он, по его словам, желал взять его живым, чтобы упрекнуть его благодеяниями, которые он ему оказал, а затем сохранить ему жизнь. Наконец, когда кто-то сказал, что Антонина следует упрекнуть за его снисходительность к врагу, к детям и родственникам врага и ко всем, кого он нашёл соучастниками узурпации, и человек, бросивший этот упрёк, продолжил: «А что, если бы он одержал успех?» — Марк, как говорят, ответил: «Не таково моё почитание богов, не такова моя жизнь, чтобы он мог одержать успех». Затем, перечислив всех императоров, которые были убиты, он указал, что они заслужили свою участь и что ни один хороший император не был легко побеждён узурпатором или умерщвлён, добавив, что Нерон заслужил, Калигула стяжал свою смерть, а Отон и Вителлий вообще не должны были царствовать. О Гальбе он был сходного мнения, ибо заметил, что в императоре алчность¹ — самый ненавистный из пороков. Одним словом, мятежники никогда не могли одолеть ни Августа, ни Траяна, ни Адриана, ни его собственного отца, ибо как бы ни было их много, они были сокрушены против воли или без ведома правящего императора. Сам Антонин, однако, просил Сенат не поступать сурово с соучастниками мятежа, прося в то же время, чтобы ни один сенатор в его царствование не был наказан смертью; и это снискало ему всеобщую любовь.

Не лестью, но самой истинной и справедливой похвалой будет назвать Аристида основателем Смирны. Ибо он составил столь трогательный плач к Марку об окончательном разрушении этого города землетрясениями и провалами в земле, что над остальной частью скорбного рассказа император неоднократно вздыхал, а при словах о «ветрах, дующих над городом запустения» даже уронил слёзы на свиток¹ и даровал восстановление города согласно предложениям Аристида.² Случилось также, что Аристид уже познакомился с Марком в Ионии, ибо когда они посещали лекции афинянина Дамиана, император, уже три дня пробывший в Смирне и ещё не знавший Аристида лично, попросил Квинтилиев³ проследить, чтобы этот человек не остался незамеченным на императорском приёме. Те ответили, что и сами не видели его, иначе непременно представили бы его; и на следующий день оба явились, сопровождая Аристида как телохранители, и император, обратившись к нему, сказал: «Почему ты так медлил с тем, чтобы дать мне увидеть тебя?» И Аристид сказал: «Профессиональная задача, о царь, занимала меня, а ум, когда так занят, не должен отвлекаться от продолжения исследования». Император, очарованный характером этого человека, его крайней непосредственностью и учёностью, сказал: «Когда я смогу тебя послушать?» И Аристид ответил: «Предложи тему сегодня и услышь меня завтра; ибо я не из тех, кто „выпаливает“ всё, что у них на уме, но из тех, кто говорит с точностью. Но позволь, о царь, чтобы и мои ученики присутствовали на слушании». «Конечно, — сказал Марк, — пусть присутствуют, ибо это открыто для всех». И когда Аристид сказал: «Позволь им, о царь, кричать и рукоплескать как можно громче», — император с улыбкой ответил: «Это зависит от тебя самого».

По возвращении в Рим, когда, обращаясь к народу, он упомянул среди прочего, что отсутствовал много лет, они закричали: «Восемь!»¹ — и обозначили это к тому же пальцами, разумеется, чтобы получить столько же золотых монет в виде congiarium.² Император улыбнулся и сам сказал: «Да, восемь», — а затем раздал по 200 драхм³ каждому, сумму бо́льшую, чем они когда-либо получали прежде.

Марк даже просил у Сената денег¹ из общественной казны — не потому, что во власти правителя не было их потребовать, но потому, что Марк говорил: всё, и деньги, и всё прочее, принадлежит Сенату и народу; ибо «Мы, — говорил он², обращаясь к Сенату, — не только не имеем ничего своего, но даже живём в доме, который принадлежит вам».³

Об этом Луции¹ рассказывают и другую удивительную историю. Император Марк был усердным учеником Секста, философа из Беотии², часто бывал в его обществе и посещал его дом. Луций, только что прибывший в Рим, спросил императора, которого встретил по дороге, куда тот идёт и по какому делу, и Марк ответил: «Хорошо и старику учиться³; я сейчас иду к Сексту-философу, чтобы узнать то, чего ещё не знаю». И Луций, воздев руку к небу, сказал: «О Зевс, царь римлян на старости лет берёт свои таблички и идёт в школу. А мой царь Александр умер, не дожив до тридцати двух».⁴

Когда он начал болеть, он послал за сыном¹ и сначала умолял его не пренебрегать остатками войны², чтобы не показалось, будто он предал государство. Но когда сын ответил, что его первая забота — о собственном здоровье, он позволил ему поступать как тот пожелает, прося, однако, подождать несколько дней и не уезжать тотчас же. Затем он отказался от пищи и питья³, желая умереть, и усугубил болезнь. На шестой день он позвал друзей и, насмехаясь над земными вещами и ставя смерть ни во что, сказал им: «Зачем плакать обо мне, а не лучше подумать о моровой язве и смерти, ожидающей всех?» И когда они сделали вид, будто хотят удалиться, он, вздохнув, сказал: «Если вы теперь даёте мне отпуск, я даю вам прощание и иду впереди вас». А когда его спросили, кому он поручает сына, он ответил: «Вам, если он будет того достоин, и бессмертным богам». На седьмой день ему стало хуже, и он позволил входить только сыну, но тут же отослал его, чтобы тот не подхватил заразу. Расставшись с сыном, он покрыл голову, словно желая уснуть, но ночью испустил дух.

Когда Марк был тяжело болен, так что было мало надежды на выздоровление, он часто восклицал в своей болезни этот стих из трагедии: «Таково гибельное дело войны».¹²

Перед самой смертью, когда трибун попросил у него пароль, он сказал: «Идите к восходящему солнцу, ибо я — заходящее».