Ч еканка новых слов, или звукоподражание, которая дозволена поэтам, чтобы им легче было выразить свои мысли, для меня необходимость, чтобы описать мою радость. Ибо привычные и обиходные слова меня не удовлетворяют; так я охвачен радостью, что не могу обыкновенным языком выразить ликование моего сердца от того, что ты написал мне столько писем за столь немногие дни,1 и притом сочинённых с такой удачностью, такой дружбой, такой добротою, такой полнотою, таким пылом, хотя ты был отвлечён столькими делами, столькими обязанностями, столькими письмами, на которые надо отвечать по всем провинциям.2 Но я ведь намеревался — ибо я не должен ничего таить или скрывать от тебя — я намеревался, говорю я, навлечь на себя даже упрёк в лени от тебя, реже тебе пиша, лишь бы не докучать тебе среди твоих многочисленных занятий моими письмами и не побуждать тебя писать, тогда как ты по своей воле писал мне ежедневно. Но что я говорю «ежедневно»? Вот здесь-то и нужна чеканка слов. Ибо это было бы «ежедневно», если бы ты писал по одному письму в день; но поскольку писем больше, чем дней, то слово «ежедневно» не достаёт до смысла. Ибо есть ли нужда, мой господин, тебе досадовать на меня за то, что я и впрямь боялся, как бы мои слишком частые письма не были тебе в тягость; ведь чем больше ты меня любишь, тем осмотрительнее мне следует быть, чтобы не прибавлять тебе работы, и тем снисходительнее в отношении твоих занятий.
Что мне слаще твоего поцелуя? То сладкое благоухание, та отрада живут для меня в твоей шее, на твоих устах. И всё же в последний раз, когда ты отправлялся в путь, когда отец твой уже сел в повозку, а ты был задержан толпою тех, кто прощался с тобою и целовал тебя, тебе же было на пользу, что я один из всех тебя не обнял и не поцеловал. Так и во всём прочем: я никогда не поставлю своего удобства выше твоих интересов, ибо, если бы было нужно, тягчайшим трудом и службою своею я купил бы тебе малейшее облегчение.
Поэтому, рассудив, сколько труда возлагало на тебя писание писем, я решил было обращаться к тебе пореже, когда ты писал мне ежедневно. Получая эти твои письма, я был в положении, схожем с положением влюблённого, который видит, как его любимый бежит к нему по неровной и опасной тропе. Ибо он радуется приходу любимого и в то же время страшится опасности. Поэтому мне не по душе та история,3 столь любимая актёрами, где влюблённая девушка, стоя ночью на башенке с зажжённым светильником в руке, ждёт своего юного возлюбленного, пока он переплывает пролив. Ибо, хотя я и пылаю любовью к тебе, я скорее предпочёл бы вовсе разлучиться с тобою, чем позволить тебе переплывать столь глубокое море столь поздней ночью, из страха, как бы луна не зашла, ветер не задул твой огонь, холод не оцепенил там твои чувства, как бы волна, риф или морской зверь каким-нибудь образом не причинили тебе вреда. Такая речь более пристала бы влюблённому, и она лучше и здравее — не ценою чужой жизни искать насладиться удовольствием кратким по длительности и чреватым сожалением.
Теперь, чтобы перейти от вымысла к действительности: моя особая тревога была в том, как бы мне не прибавить к твоим неизбежным трудам какой-нибудь излишней докуки и тяжести, если сверх тех писем, которые твои неизбежные обязанности требуют от тебя писать ежедневно весьма многим корреспондентам, я тоже стану утомлять тебя ответами на мои письма. Ибо я скорее пожертвовал бы всякой выгодой твоей любви, чем допустил бы, чтобы ты претерпел малейшее неудобство ради моего удовольствия.
≈ 148–149 гг. н. э.
Моему господину.