Что? Разве я не знаю, что ты отправился в Альсий с намерением себя побаловать и там предаться отдыху, веселью и полному досугу на целых четыре дня? И я не сомневаюсь, что ты принялся наслаждаться праздником на своём приморском курорте таким образом: вздремнув, как обычно, в полдень, ты позвал бы Нигера1 и велел бы ему принести твои книги; вскоре, когда ты почувствовал бы расположение читать, ты отшлифовывал бы свой стиль Плавтом, или пропитывался бы Акцием, или успокаивал бы себя Лукрецием, или воспламенял бы себя Эннием, до часа, в этом случае подобающего Музам, — пятого2 . . . . . . . . . . . .; если бы он принёс тебе трактаты Цицерона, ты слушал бы их; затем ты отошёл бы как можно дальше от торной тропы к берегу и обогнул бы квакающие болота; затем даже, если бы взбрело на ум, сел бы на какое-нибудь судно, чтобы, выйдя в море в тихую погоду, усладиться видом и звуком гребцов и жезла их задающего такт;3 тут же ты отправился бы оттуда в бани, заставил бы себя обильно пропотеть, а затем обсудил бы царское пиршество с моллюсками всех видов, с плавтовским «уловом, на крючок взятым, у скал гнездящимся», как он говорит,4 с долго откармливаемыми каплунами, лакомствами, плодами, сластями, кондитерскими изделиями, удачливыми винами, прозрачными кубками без доносчицкого клейма.
Быть может, ты спросишь: что ты имеешь в виду? Слушай же! Я, как человек весьма красноречивый и ученик Аннея Сенеки, называю фаустовские5 вина «удачливыми винами» от титула Фауста Суллы; кроме того, говоря о кубке без доносчицкого клейма, я разумею кубок без пятна. Ибо не пристало человеку столь учёному, как я, говорить обыденными словами о фалернском вине или о безупречном кубке. Ибо к чему я могу сказать, что ты выбрал Альсий, приморский курорт для удовольствий и, как выражается Плавт, скользкое местечко,6 если не для того, чтобы себя побаловать и, по старинному выражению, вкусить услад?7 Как — чёрт возьми! — услад? Нет, если уж говорить правду урезанными словами, чтобы ты вволю предался созерц — то есть созерцанию, — трудам — то есть трудам, — досадам — то есть досадам. Это ты-то когда-нибудь предаёшься усладам? Легче было бы примирить тебя с хорьком, чем с удовольствием. Скажи мне, Марк, умоляю тебя, неужели ты отправился в Альсий лишь затем, чтобы поститься при виде моря? Что, разве ты не мог бы изнурять себя в Лории голодом, жаждой и делами? С прекрасным видом . . . . кажется тебе отраднее? Я помню, как (говорил) тебе . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . Само море, говорят, празднует, когда зимородок высиживает птенцов.8 Неужели зимородок со своими птенцами достойнее тихого досуга, чем ты со своими детьми? . . . . . . . .
Но ты скажешь, что обстоятельства теперь явно требуют — уж не учёбы ли? не труда? не бодрствования? не обязанностей? Какой лук вечно натянут?9 какие струны вечно напряжены? Лишь морганием глаза могут сохранять своё зрение, которое неминуемо отказало бы, будь оно устремлено в один неподвижный, немигающий взгляд. Сад, многократно засаживаемый, если ему недостаёт подмоги навозом, родит лишь сорняки и чахлые овощи, ничего не стоящие; а для хлеба и основных посевов выбирают землю, что полежала под паром: отдых возвращает почве плодородие.
А что твои предки, что расширили государство и державу Рима огромными приращениями? Твой прадед, совершенный воин, каким он был, всё же временами находил удовольствие в актёрах10 и, более того, пил довольно крепко. И всё же благодаря ему римский народ часто пил мёд на его триумфах. Мы знаем также, что твой дед, учёный и деятельный правитель, любивший не только править миром, но и разъезжать по нему, был всё же предан музыке и флейтистам, а вдобавок был изрядным едоком изрядно обильных пиров. Опять-таки, твой отец, тот богоравный муж, который своей предусмотрительностью, воздержностью, бережливостью, безупречностью, благочестием и личной праведностью превзошёл добродетели всех правителей, всё же посещал палестру,11 насаживал наживку на крючок12 и смеялся над шутами.
Я ничего не говорю о Гае Цезаре, злейшем враге Клеопатры, а впоследствии её любовнике, ничего об Августе, муже Ливии. Что до самого Ромула, основателя этого города, когда он сразил вождя врагов в рукопашной схватке и принёс Spolia Opima13 Юпитеру Феретрию, ты думаешь, он довольствовался половинным пайком? Поистине ни голодный, ни аскетический человек не мог бы измыслить замысел похитить взрослых девиц с всенародного празднества.14 Что? разве престарелый Нума, святейший из людей, не провёл свою жизнь, обращая священные приношения и десятины на мирские нужды и принося в жертву быков, овец и свиней, — он, распорядитель празднеств, учредитель пиров, объявитель праздников? Я называю его чревоугодником и праздничным гулякой. И ты-то из всех людей справляешь свои праздники постясь? Не обойду молчанием и твоего Хрисиппа,15 который, говорят, ходил навеселе каждый день в году. И весьма многие . . . . Явно сам Сократ, как ты можешь заключить из «Пиров», «Диалогов» и «Писем» сократиков, был человеком большой сметливости и остроумия — тот самый Сократ, заметь, который был учеником Аспасии и учителем Алкивиада.
Но если ты объявил войну игре, отдыху, хорошей пище и удовольствию, то спи хотя бы как подобает свободному человеку. (Проработав) усердно до последнего (часа дня, неужели ты продолжишь свои труды) до рассвета? Скажи на милость, если бы никто не похитил огонь с неба, разве солнца не хватило бы тебе для твоих судебных обязанностей? Сознай же по совести, что ты привязан к ежедневной лжи, ибо, когда ты говоришь, что «назначаешь день» для разбора дел, а судишь ночью,16 тогда ты неизбежно неправдив, осуждаешь ли ты или оправдываешь. Если ты кого-нибудь осуждаешь, ты говоришь: «налицо, по-видимому, грубая небрежность»; где же, как не при светильниках, вообще ничего не могло бы быть налицо.
Но прошу тебя, в шутку или всерьёз, дай мне убедить тебя не красть у себя сна и держать границы дня и ночи раздельными. Вообрази, что двое благородных и славных тяжущихся, Вечер и Утро, ведут тяжбу о границах, ещё не размеченных. Каждая сторона представляет описание собственного рубежа. Сон притязает вмешаться в их суд, ибо и он причастен к делу, и заявляет, что терпит ущерб. О, если бы у меня было столько же силы и воодушевления, сколько было, когда я давным-давно сочинил те безделки в похвалу Дыму и Пыли! Поистине я написал бы похвалу Сну со всем своим искусством! Теперь же, если тебе угодно послушать короткую притчу о Сне, слушай.
Нам рассказывают, что Отец Юпитер, когда в начале вещей он учреждал род человеческий, одним ударом рассёк непрерывность человеческой жизни на две части, во всех отношениях равные; одну он облёк светом, другую — тьмою; назвал эту днём, а ту ночью и определил ночи покой, а дню — труд. Сон ещё не был рождён, и все люди проводили всю свою жизнь бодрствуя. Но вместо сна для бодрствующих людей доселе была установлена тишина ночи. Затем мало-помалу, поскольку нрав людей беспокоен и склонен к действию и волнению, они стали употреблять и ночи, как и дни, на дела, не уделяя ни часа отдыху. Тогда, говорят, Юпитер, видя, что теперь и ссоры, и поручительства назначаются на ночь, и тяжбы даже откладываются с одной ночи на другую, посоветовался с собственным сердцем, чтобы поставить кого-нибудь из своих братьев главенствовать над ночью и покоем человечества. Но Нептун сослался на свои многие тяжкие заботы на морях — чтобы волны не затопили целые земли вместе с горами, или чтобы циклоны в своей ярости не сровняли всё с землёю и не вырвали с корнем леса и посевы. И Отец Дит сослался на то, что лишь с огромным трудом и огромной тревогой держатся под началом нижние пределы, что Аид едва обнесён со всех сторон реками, болотами и стигийскими топями; что он даже поставил сторожевого пса, чтобы устрашать любые Тени, вздумавшие бежать к верхнему воздуху, и дал ему вдобавок тройную глотку для лая, три зияющие пасти и троякий ужас зубов.
Затем Юпитер, расспросив других богов, заметил, что склонность к бодрствованию заметно берёт верх; что Юнона больше всего детей призывает к рождению ночью; что Минерва, владычица искусств и ремесленников, за усиленное бодрствование; что Марс безмолвием окружающего способствует ночным вылазкам и засадам; что Венера же и Либер далеко более всех благоволят к ночным бодрствующим. Тогда Юпитер решился породить Сон, причислил его к богам, поставил его ведать ночью и покоем и отдал ему на хранение ключи от глаз людей. Он также собственными руками смешал сок трав, которым Сон мог бы убаюкивать сердца людей. Травы безопасности и отрады он сорвал в рощах Неба, а траву смерти искали на лугах Ахеронта. От той смерти он подмешал лишь одну каплю, и притом крошечнейшую, как слеза того, кто хотел бы скрыть свои слёзы.
«Этим соком, — сказал он, — вливай дремоту в людей через врата их глаз: все, в кого ты так вольёшь его, тотчас после того падут и улягутся ничком, с членами неподвижными, словно мёртвые. Но не бойся, ибо они будут живы и вскоре, пробудившись, восстанут снова».
Сделав это, Юпитер снабдил Сон крыльями — не как у Меркурия, прикреплёнными к лодыжкам, а как у Любви, приделанными к плечам. «Ибо ты не должен, — сказал он, — врываться в веки и зрачки людей в сандалиях и с крылатыми лодыжками, с кружением колесниц и громом коней, но лети к ним тихо и мягко на нежных крыльях, как ласточка, а не с хлопаньем крыл, как голуби».
Более того, чтобы Сон был людям тем желаннее, он одарил его множеством прелестных сновидений, чтобы, сообразно излюбленному коньку каждого спящего, тот мог — во сне — либо смотреть на актёра и рукоплескать ему, либо слушать флейтиста, либо выкрикивать советы возничему на его ристалище; чтобы воины побеждали, а полководцы торжествовали17 — во сне; и странники возвращались домой — во сне. Такие сны по большей части сбываются.
Итак, Марк, если впредь тебе понадобится сон, я советую тебе спать от души, до тех пор пока то, чего ты желаешь и как ты этого желаешь, не выпадет тебе на долю в часы бодрствования.
Марк Антонин — Фронтону
162 г. н. э.
Моему наставнику, привет.