«Сперва исполнено, потом записано»,1 — говорят те, кто тщательно ведёт свои книги. То же изречение применимо к этому письму, которое теперь наконец отвечает на твоё недавнее ко мне. Причина задержки была в том, что, когда я решился писать, кое-что пришло мне на ум, чего нельзя было записать с лёту, как говорится. Затем вмешалось заседание сената, и труд, какой оно повлекло, ощущался тем тяжелее, что, совпав с моей радостью, он глубже завладел мною, как ветер в сочетании с солнцем.2 Теперь это письмо, поскольку оно не явилось в свой срок, просит снисхождения, обычного при отсрочках, — чтобы оно было без ущерба.
Получив твоё письмо, я начал свой ответ так: «Люби меня, как ты и любишь», — говоришь ты; я намерен ответить на эту фразу несколько менее кратко. Ибо я отвечал на твои письма пространнее в те дни, когда, как ты сам показываешь, ты был достаточно уверен в моей любви к тебе. Смотри, умоляю тебя, не обворуй себя и не требуй по собственной воле уменьшения любви, ибо я хотел бы, чтобы ты поверил, что ты теперь настолько полнее любим мною, насколько во всех вещах наличное верное обладание превосходит неверную надежду в будущем. Неужели я, кто любил природное свойство твоего дарования ещё тогда, когда оно было в бутоне, в листе и в цвету, не полюблю теперь куда, куда глубже самый плод твоего созревшего совершенства? Тогда меня сочли бы тупейшим из всех деревенских простаков и всех пахарей, если бы я ценил посеянное выше пожатого. Я же, получив всё, чего желал и о чём молил, был присуждён и оштрафован в самих моих желаниях и молитвах: в покрытие того штрафа я вношу мою удвоенную любовь к тебе, не так, как в старину было в обычае налагать штрафы — в размере половины имущества за вычетом тысячи (ассов).3 Кормилица обыкновенно любит младенца больше, чем дитя постарше; глупая нянька даже склонна сердиться на отрочество за то, что оно отнимает у неё мальчика из её объятий и отдаёт его на игровую площадку или на форум. И твои наставники юношества любят своих учеников больше, пока те учат уроки отрочества и платят свои взносы. Когда я был призван к заботе о твоих природных силах и их возделыванию, я надеялся, что ты будешь тем, что ты теперь есть; я пронёс свою любовь до этих твоих нынешних дней. Приметно было в твоём отрочестве твоё врождённое совершенство; ещё приметнее было оно в твоей юности; но так, как когда безоблачный день начинает заниматься новорождённым светом. Теперь уже полное твоё совершенство взошло ослепительным диском и простёрло свои лучи во все стороны; и всё же ты зовёшь меня назад, к той минувшей мере моей занимающейся любви к тебе, и велишь утренним сумеркам сиять в полдень! Услышь же, прошу тебя, насколько твоё нынешнее совершенство возросло против прежнего, чтобы тебе легче было понять, насколько бо́льшую меру любви ты заслуживаешь, в то время как ты перестаёшь притязать лишь на столько же.
Чтобы начать моё сравнение тебя с тобою самим с твоего сыновнего благочестия, я упомяну твою былую преданность отцу4 и противопоставлю её твоему нынешнему усердию в долге. Кто не знает, что, когда твой отец был нездоров, ты обыкновенно отказывался от бань, чтобы быть при нём, отказывал себе в вине, даже в воде и пище; что ты никогда не искал собственного удобства в отношении сна или бодрствования, еды или упражнений, но всё приносил в жертву удобству отца? . . . .
Пять писем между Марком и Фронтоном, от которых сохранились лишь начальные слова
163 г. н. э.