С коль велика и давня близость, что существовала между мною и Гавием Кларом, тебе, я думаю, хорошо известно, мой господин. Так часто я говорил о нём от полноты сердца перед тобою. И мне не кажется неуместным напомнить тебе об этом, как бы хорошо ты это ни помнил.
С самых ранних лет Гавий Клар посвятил себя мне как личный друг — не только теми добрыми услугами, какими сенатор, меньший возрастом и рангом, по праву чтит другого сенатора, высшего рангом и старшего, чем он сам, и заслуживает его расположение. Но постепенно наша дружба достигла такой ступени, что без неприязни с его стороны и стыда с моей он мог оказывать мне почтение клиента, уважение, какое выказывают верные и усердные вольноотпущенники: и это не от какого-либо высокомерия с моей стороны или раболепия с его, но наша взаимная привязанность и подлинная любовь устраняли всякую неохоту для нас обоих в исполнении наших обязанностей. К чему мне упоминать его внимание к моим делам на форуме — к меньшему наравне с величайшим; или дома, когда я желал, чтобы что-нибудь где-нибудь было должным образом заперто, или запечатано, или присмотрено, или завершено, — как я поручал и доверял это ему одному.
Но, хотя мой питомец едва ли выказал бы такую услужливость, он всегда уделял такое внимание моему здоровью, был так неустанен к тому же во всякое время для самого себя, что, когда я был болен, он даже просиживал ночи при мне, а когда ревматизм лишал меня употребления рук, он обыкновенно подносил пищу к моему рту собственной рукою. Наконец, я поручил ему позаботиться о том, чтобы моё тело получило должные обряды, если в отсутствие Викторина и моего доброго брата со мною случится что-нибудь такое, что должно со всеми людьми. Даже если бы они были на месте, я желал, чтобы моё тело было убрано скорее им, чем кем-либо другим, чтобы моему брату и моему зятю была избавлена боль прикасаться к моему телу.
Вот условия, на которых стоим я и Гавий Клар. Так вот, будь мои средства обильнее, я помог бы ему изо всех своих сил, чтобы дать ему возможность исполнять обязанности сенатора с удобством, и никогда не позволил бы ему пересекать море по его нынешнему поручению. А так и умеренная природа моих средств,1 и его стеснённые обстоятельства вынудили меня изгнать его против его воли в Сирию, чтобы обеспечить себе наследства, что достались ему по завещанию весьма дорогого друга.
Этот недостаток средств выпал моему другу Клару не по его собственной вине, ибо он не получил никакой выгоды ни от отцовского, ни от материнского имущества; единственным итогом того, что он был наследником отца, было то, что он с трудом расплатился с отцовскими кредиторами. Но бережливостью, вниманием к долгу и воздержностью он исполнил все свои обязательства как квестор, эдил и претор, и, тогда как твой обожествлённый отец выплатил из твоей личной казны2 расходы его претуры в его отсутствие, как только Клар вернул себе здоровье и приехал в Рим, он внёс всю сумму сполна в имперскую казну.
Ничто не может быть совестливее этого человека, ничто разумнее, ничто непритязательнее; щедр он также, если я хоть сколько-нибудь авторитет, и, учитывая скудость его средств, столь же тороват, сколь позволяют его средства. Его свойства — простота, воздержность, правдивость, честь явно римская, теплота же привязанности,3 однако, возможно, не римская, ибо нет ничего, чего за всю мою жизнь я видел бы в Риме меньше, чем человека непритворно φιλόστοργος [нежно любящего]. Причина, по которой в нашем языке нет даже слова для этой добродетели, должна, я полагаю, быть та, что в действительности никто в Риме не питает тёплой привязанности.
Вот человек, мой господин, которого я препоручаю тебе с сильнейшим возможным призывом. Если ты когда-нибудь меня любил или желаешь когда-нибудь меня любить, я прошу, чтобы ты оказал дружескую услугу тому, кого я вверяю твоему попечению и покровительству. Быть может, ты спросишь, что я желаю, чтобы ты для него сделал . . . .
Марк Антонин — Фронтону
163 г. н. э.
Моему наставнику, привет.