С этого мгновения, о император, обходись со мною как тебе угодно и как побуждают тебя твои чувства. Пренебрегай мною или даже презирай меня — словом, не оказывай мне никакой чести, помести меня, если хочешь, с самыми низшими. Нет ничего, что ты мог бы сделать против меня, как бы ты ни старался, столь сурового или несправедливого, чтобы оно не стало для меня источником обильнейших радостей.
Быть может, ты подумаешь, что это твои воинские качества, твои военные достижения и стратегию я теперь хвалю. Правда, они славнейшие для государства и державы римского народа, нет лучше или великолепнее, и всё же, радуясь им, я лишь беру свою личную долю восторга соразмерно с прочими; но в случае твоего красноречия, столь явное свидетельство которого ты дал в своём донесении сенату, торжествую именно я.
Я получил, я получил, и я имею и держу полное воздаяние от тебя в равной мере, наваленное с верхом: я могу теперь покинуть эту жизнь с радостным сердцем, богато вознаграждённый за мои труды и оставляя за собою мощный памятник моей непреходящей славе. Что я был твоим наставником, все либо знают, либо предполагают, либо верят с твоих слов: право, я постеснялся бы притязать на эту честь для себя, не провозглашай вы это сами; раз же вы это провозглашаете, не мне это отрицать.
В твоей военной славе и успехе у тебя много орудий, и многие тысячи вооружённых людей, призванных из всякого народа под небом, расходуют себя и одалживают свою помощь, чтобы добыть тебе победу; но твоё первенство в красноречии было добыто, осмелюсь сказать, под моим водительством, о Цезарь, и под моими ауспициями . . . . . . . . . . . . . . . .1 Твой ответ парфянскому царю2 был скор и весом. Конечно, ты научился этому от своих центурионов или передовых бойцов — этих поистине отшлифованных спорщиков! Давсара, Никефорий и Артаксата3 были взяты приступом под твоим водительством и ауспициями, но ту укреплённую, непокорённую и неприступную твердыню, что воздвигнута в груди твоего брата, против принятия титула Армениака,4 от которого он отказался, кто иной, как не ты, штурмовал, и каким иным оружием, как не оружием красноречия? Ты призвал себе в союзники, чтобы проложить путь, войско, но войско голосистое, сражающееся словами. В той части твоего письма, как и подобало любящему брату, твои мысли были упакованы плотнее и приняли более нежный склад, и слова свои ты расположил ритмичнее. Когда я их читал — ибо я был слишком нездоров, чтобы присутствовать в сенате, — и заметил, что твой брат стеснён твоим красноречием, я так обратился к нему в моих безмолвных мыслях: «Что ты на это скажешь, Антонин? Я вижу, что тебе придётся принять титул, от которого ты отказался, и отступить от своего решения. Какой прок теперь от моих писем, какой — от писем философов? Нас превзошло письмо воина. Есть ли, по-твоему, что-нибудь менее чем восхитительное в этом писании? какое-нибудь необычное или несвоевременное слово? Или я кажусь тебе тем, кто вышколил тщеславного воина? Нет, ты имеешь то, о чём просил во всех своих молитвах, — храброго брата, „мужа доброго, искусного в речи“».5 Он говорит то же, что и ты, но выражает это короче, чем ты.
В тот самый миг, когда я перебирал это в уме, вслед за твоею пришла речь Антонина — боже мой, сколько восхитительного, сколько истинного! Всякое изречение, всякое слово прямо-таки чарует, пропитано преданной привязанностью, и доверием, и любовью, и тоскою. Что же тогда? кого из двух моих друзей, просителя или того, кого просят, мне хвалить больше? Антонин при всей своей императорской власти был уступчив, но ты, Луций, при всей твоей уступчивости был от самой любви повелителен. Неся эти две речи в правой руке и в левой, я чувствовал себя более почтённым и более богато украшенным, чем элевсинские жрецы, несущие свои факелы, и цари, держащие скипетры в руках, и квиндецемвиры, открывающие Священные Книги; и так я вознёс мольбу моим отеческим6 богам: «О Юпитер Аммон, молю тебя, бог Ливии» . . . . некоторые из богов тоже предпочитали, чтобы им поклонялись как говорящим, а не как безмолвным . . . . . . . . . . . . чтобы упрямых привили красноречием. Даже громовая стрела лишилась бы половины своего ужаса, не падай она под сопровождение грома. Сама эта власть громыхать была вверена не Отцу Диту, не Нептуну и не прочим богам, а их верховному императору Юпитеру, чтобы грохотом туч и рёвом бурь, как неким голосом с неба, он оградил своё верховное владычество от презрения.
Поэтому, если ты ищешь подлинного владыку рода человеческого, то именно твоё7 красноречие — владыка, красноречие, что управляет умами людей. Оно внушает страх, снискивает любовь, есть шпора к усилию, заставляет умолкнуть стыд, увещевает к добродетели, обличает пороки, побуждает, успокаивает, учит, утешает. Словом, я бросаю вызов смело и на старом условии: оставь красноречие — и правь; оставь произнесение речей в сенате — и покори Армению. Другие вожди до тебя покоряли Армению; но, клянусь небом, твоё единственное письмо, единственная речь твоего брата о тебе и твоих заслугах будут в отношении славы благороднее, а в отношении потомства — более на устах, чем многие триумфы государей. Знаменитый Вентидий,8 когда разбил и рассеял парфян, чтобы провозгласить свою победу, занял речь у Гая Саллюстия; а Нерва хвалил свои деяния в сенате словами, истребованными у других. Более того, большинство императоров, что предшествовали твоим прародителям, были, по сути, немы и косноязычны и были способны говорить о своих военных достижениях не более, чем их шлемы.
Когда государство было передано от ежегодных магистратов Гаю Цезарю, а затем Августу, я замечаю, право, что дар речи у Цезаря был даром императора,9 тогда как Август был, я думаю, владетелем лишь умирающего изящества своих времён и той прелести, какую латинский язык ещё сохранял неповреждённой, а не обильного слога. После Августа лишь немногие остатки, уже увядшие и истлевающие, достались пресловутому Тиберию. А его преемники без перерыва вплоть до Веспасиана все были такого рода, что заставляют нас не меньше стыдиться их речи, чем гнушаться их нравами и сожалеть об их делах.10
Но если кто скажет «да, ведь их не учили», то почему же тогда они правили? Чтобы осуществлять власть, я полагаю, либо жестами, как актёры, либо знаками, как немые, либо через толмача, как чужеземцы. Кто из них мог обратиться к народу или сенату с речью собственного сочинения? кто составить эдикт или рескрипт собственными словами? Они правили лишь как рупор других, как люди в исступлении горячки: они были как свирели, что подают голос лишь чужим дыханием.
Ныне «владычество» — слово, которое означает не только власть, но и речь, ибо осуществление власти, по сути, состоит в том, чтобы повелевать и запрещать. Если он не хвалил добрых поступков, если не порицал злых деяний, если не увещевал к добродетели, если не предостерегал от порока, правитель опровергал бы своё имя и звался бы владыкою попусту . . . . подсунуть подменыша считалось мерзостью, опубликовать ложную сводку — воинским преступлением, дать ложное свидетельство — преступлением, караемым смертью . . . .
9 . . . . Речь Адриана щеголяет поддельным притязанием на древнее красноречие11 . . . . Осирис . . . . разумеется, я обхожу «осла при лире» красноречия:12 он отмечен как не знаток игры на лире . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
Многим, даже недостойным сыновьям, место отца передавало владычество: как у цыплят все приметы их породы наличествуют в них уже из яйца, а именно гребни, перья, кукареканье и бодрствующие повадки, так и для сыновей царей уже в материнской утробе предназначена верховная власть: они получают владычество из рук повитухи . . . .
Между Ромулом и Ремом, когда они брали ауспиции на отдельных холмах, птицы решили вопрос о владычестве, и один из персидских царей (говорят, в старину обрёл) царство не бегом, а первенством в ржании своего коня.13 . . . . . . . .
Мы знаем, что козни и заговоры других часто лишали одного человека его владычества и передавали его другому. Но красноречие, однажды обретённое, нельзя ни отнять, ни, отнятое смертью, передать другому. У тебя твой брат одобряет эти деяния Ромула . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
Катон уже отвоёвывал Испанию, Гракх уже облагал Азию налогами и распределял Карфаген между отдельными поселенцами14 . . . . Так вот, Марк Туллий был первейшим и верховным рупором римского языка . . . . но Цицерон ритмичнее:15 вы оба, стремясь к прелести того и другого, идите путём, которым я вас веду.
Существуют письма на обоих языках, частью написанные подлинными вождями, частью сочинённые писателями историй или анналов, — таково достопамятнейшее письмо у Фукидида от полководца Никия,16 присланное из Сицилии; также у Гая Саллюстия — полное инвектив письмо от Митридата к царю Арсаку,17 умоляющее о помощи; и исполненная достоинства депеша Гнея Помпея сенату касательно жалованья его воинам;18 и обличительное письмо Адгербала, пока он был вероломно осаждён в Цирте;19 но все они, как требовал случай, коротки и без всякого описания событий. В стиле же твоего письма существует депеша Катула, в которой он изложил на исторический манер собственные подвиги, перемежаемые потерями и неудачами, как заслуживающие лаврового венка. Но есть оттенок напыщенности в этих высокопарных периодах, изложенных словами почти жалобными.20 Историю, однако, скорее следует писать в высоком стиле и, если она пишется для сената, ещё и со сдержанностью. Если бы Азиний Поллион облёк ликования своих «Советов» в форму письма, в стиле по необходимости более сжатом, более скором и более собранном, — даже если бы он там и сям дал какой-нибудь ответ с недостатком отделки, — он написал бы лучше.21
Твоё письмо и красноречиво, как подобает оратору, и деятельно, как подобает полководцу, и исполнено достоинства, как обращённое к сенату, и, как в деле военном, не перегружено. Ибо ни . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . Какой император, когда его долг — сказать что-нибудь сенату, написал бы письмо? Ты, не имея возможности (говорить с ними) . . . . о чём тебе пришлось написать . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . что он отдал царство Армении Сохему22 скорее, чем Вологезу; или что он лишил Пакора23 его царства; неужели ты не желаешь, чтобы это было изложено в речи, тем образом, каким Непот в Нумантинском деле описал это в письме настолько менее веско, вот так: «в вышеупомянутой войне присутствовали люди, набранные из всех народов Испании» . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
Высшее красноречие — говорить о возвышенном высоким стилем, а о простом — простым языком . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
И Вириат,24 и Спартак25 были искусны в войне и скоры на удар. Но, право, если ты пожелаешь сосчитать полный список всех ораторов, сколько их ни было от основания Рима, включая тех, кого Цицерон в своём «Бруте» оптом наделил гражданством красноречия, ты едва наберёшь число в триста всего; тогда как из одного семейства Фабиев пало в бою за отечество в один день триста воинов, храбрейших из храбрых. Не из народов многие тысячи . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . к вершине красноречия . . . . где этого требует предмет . . . . или говорить о деле в более низком ключе . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
Право, император, не цирк и не панцирь внушили тебе эти мудрые мысли с самого раннего отрочества, а книги и обучение словесности. Когда ты читал много примеров такого рода, плодотворных мудрыми внушениями, в историях и речах, ты пользовался красноречием как наставницей в военном искусстве.
Войско, которое ты принял, было разложено роскошью, развратом26 и затянувшейся праздностью. Воины в Антиохии27 обыкновенно проводили время, рукоплеща актёрам, и чаще их можно было найти в ближайшем садике-кабачке, чем в строю. Кони косматые от небрежения, но у их всадников каждый волосок выщипан: редкое зрелище — воин с волосатой рукой или ногой. К тому же люди лучше одеты, чем вооружены, настолько, что Понтий Лелиан,28 человек с характером и поборник старинной дисциплины, в иных случаях вспарывал их панцири кончиками пальцев; он находил коней, осёдланных подушками, и по его приказу маленькие луки́ на них вспарывали и пух из их чепраков выщипывали, как у гусей. Немногие из воинов могли вскочить на своих коней, остальные неуклюже карабкались с помощью пятки, колена или ляжки; немногие могли заставить свои копья со свистом лететь, большинство подбрасывали их, как игрушечные дротики, без задора и силы. Игра в кости процветала в лагере: сон ночь напролёт, а если и держали стражу, то над винными чашами.
Какими дисциплинарными мерами тебе предстояло вышколить воинов такого пошиба и сделать их годными к службе и деятельными — разве не научился ты этому из суровости Ганнибала, строгой дисциплины Африкана, образцовых методов Метелла,29 которыми полны истории? Самой этой твоей предосторожности — уроку, извлечённому из долгого изучения, — не вступать с врагом в правильное сражение, пока ты не закалишь своих людей стычками и малыми успехами, — разве не научился ты ей у Катона, человека равно совершенного как оратор и как полководец? Привожу самые слова Катона, в которых ты можешь распознать точный двойник твоих мер: «Тем временем я испытывал каждый отдельный эскадрон, манипул, когорту, чтобы измерить их способности. Малыми схватками я узнавал, чего стоит каждый человек: если воин совершал доблестную службу, я щедро его вознаграждал, чтобы и другие имели охоту к тому же, и в моём обращении к воинам я был расточителен на похвалу ему. Тем временем я устраивал тут и там немного лагерей, но, когда наступило время года, я установил зимние квартиры»30 . . . . предание говорит нам, что бюст Катона обыкновенно выносили из сената: если по причине его военных подвигов, то почему не бюст Камилла? почему не Капитолина? почему не Курия и других полководцев? . . . . . . . .
Фронтон — Луцию Веру
163 г. н. э.
Моему господину Веру Августу.