. . . .1 лёгкость, приспособленная к истории, а не та сдержанность, что подобает ораторскому искусству; что эти авторы2 употребляли и фигуры речи, которые греки называют σχήματα, — один те, что в ладу с историей, другой — с ораторским искусством; что Саллюстий пользовался удачно расположенной антитезой: «жадный до чужого добра, расточительный своего»; «красноречия довольно, мудрости слишком мало»;3 и созвучием слов, и притом не смешным или пустым, а рассудительным и в хорошем вкусе: «искусный притворяться и скрывать»;4 что Туллий, однако, пользовался страстнейшей фигурой, и хорошо известной ораторам, которую грамматики называют эпанафорой5 . . . .6
Кто при случае отраднее для наших более благородных мужей? Кто ближе с низкими? Кто временами на доброй стороне в политике? Кто более гнусный враг этому государству? Кто более осквернён в своих удовольствиях? Кто более вынослив в своих трудах? Кто более жаден в своей хищности? Кто более расточителен в своём мотовстве? Даже восемь предложений кряду начинаются одним и тем же словом. Заметь и это, если угодно, и поверни в уме, не есть ли — в сравнении со всем украшением и страстью — та нейтральная фраза «делиться всем, что у него было, со всеми»7 некий изъян; ибо мне она кажется немного слишком сухой и заурядной.
После тех мест Туллия и Саллюстия о Катилине я счёл не вовсе неуместным показать, что́ говорит Луций Антоний . . . . : «за которым, помимо ветеранского войска, последовала с пылким воодушевлением большая часть молодёжи». Поэтому, употребляя эту фигуру, ты делал бы как раз то, что живописец, который никогда не пробовал писать коня . . . . . . . . . . . .8
Набросок Югурты таков:
«Как только он возмужал, наделённый телесной силой, красивой наружностью, но прежде всего мощным умом, он не предался соблазнам роскоши и праздности, но, как водится у того народа, ездил верхом, метал дротик, состязался со сверстниками в беге; и, хотя он превосходил всех в славе, всё же был любим всеми. Кроме того, он много времени проводил на охоте и был первым или среди первых, кто поражал льва или иного дикого зверя, и, делая больше всех, он всё же меньше всех говорил о себе».9 . . . . «Ибо Югурта, обладая нравом деятельным и пылким, когда узнал характер Публия Сципиона, который был тогда римским полководцем, и обыкновения врагов . . . . скорее, чем уважаем».10
Качества полководца, чтимые более всего . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
Не должно опускать и набросок страны:
«Море бурно и лишено гаваней; страна плодородна на хлеб, хороша для скота, но не благоприятна для деревьев; недостаток воды, дождевой и ключевой. Жители здоровы телом, проворны, привычны к труду; большинство уступают старости, если не гибнут от насилия или диких зверей, ибо болезнь редко уносит жертву. К тому же надо прибавить, что вредных животных там в изобилии».11
Затем он продолжает так, с немалым искусством:
«Он обратил свои помыслы на царство Адгербала: сам дерзкий, воинственный, а тот, на кого он собирался напасть, тихий, невоинственный, кроткого нрава, отдан на милость любому нападению, скорее предмет, чем причина страха».12
Вот о полководческом искусстве консула:
«Ибо наш консул имел много превосходных дарований тела и ума, но скупость была колодой на них всех: он был привычен к трудам, предприимчив нравом, но достаточно осторожен, не новичок в войне и неустрашим перед лицом опасности и неожиданностей».13
Затем разложенное войско:
«Войско, переданное полководцу, проконсулу Спурию Альбину, было без энергии и без воинского духа, не привычно ни к опасности, ни к труду, скорее на словах, чем на деле, грабитель союзников и само добыча врага, не удержанное ни в каком повиновении или дисциплине. Так что своим дурным духом они причиняли новому командующему больше тревоги, чем оказывали ему поддержки или придавали уверенности своей численностью».14
Рост изнеженности:
«Ибо Альбин, удручённый несчастьем с его братом Авлом и его войском, решил не двигаться из своей провинции на то время летней кампании, какое был в командовании, и держал воинов по большей части в стоячем лагере, кроме тех случаев, когда зловоние или нехватка фуража вынуждали к перемещению. Но лагерь не был укреплён, ни стражи расставлены по правилам войны; воин отлучался от службы как ему угодно. Лагерные торговцы смешивались с воинами и входили и выходили днём и ночью, и бродили, грабя окрестности, врываясь в усадьбы, соперничая друг с другом в угоне скота и рабов, которых они выменивали у торговцев на привозное вино и иные тому подобные вещи; не довольствуясь этим, они продавали государственный паёк хлеба и покупали хлеб для ежедневного потребления: словом, все дурные следствия праздности и роскоши, какие можно выразить или вообразить, встречались в том войске, и иные сверх того. Но в этих трудных обстоятельствах я нахожу, что Метелл выказал себя человеком великим и мудрым не менее, чем на поле боя, так справедливую середину он соблюдал между потаканием популярности и чрезмерной суровостью . . . . и за короткое время он восстановил дисциплину войска».15
Затем набросок Мария:
«Около того же времени, когда Марий, оказавшийся в Утике, приносил жертву богам, прорицатель объявил, что „предвещаются великие и дивные дела; пусть поэтому он положится на богов и доведёт до конца то, что задумал; пусть испытывает фортуну столь часто, сколько пожелает; всё обернётся хорошо“. Так вот, уже долгое время Марий пылал сильнейшим желанием стать консулом . . . . не отваживался домогаться консульства».16
. . . . . . . . . . . . . . . .
«В то же время консул, как будто никакая обязанность не была передоверена, за всем смотрел сам, присутствовал везде, воздавая похвалу, воздавая порицание, где должно. Сам вооружённый и бдительный, он принуждал и своих воинов быть таковыми; и он выказывал не меньше осторожности в укреплении лагерей и в расстановке у ворот стражи из легионеров когорты, а перед лагерем — из вспомогательной конницы, чем в совершении переходов; он ставил и других сверх того над валом в укреплениях и сам обходил стражу, не столько из какого-либо сомнения, что приказанное им будет исполнено, сколько чтобы воины бодро переносили труды, которые видели разделяемыми их вождём . . . . проведено с достоинством и успехом».17
Но это набросок полководца: послушай и кое-что в более чувственном духе:
«Среди них была Семпрония, что совершила много деяний, не раз выказывавших отвагу мужчины. Вот женщина, достаточно счастливая рождением и красотою, не говоря уж о муже и детях; она была сведуща в греческой и латинской словесности; она умела петь и танцевать привлекательнее, чем требовалось от честной женщины; и было много иного, что служит роскоши. Но всё она ценила больше . . . . чем была ими домогаема».18
«Этими событиями государство было потрясено до глубины, и облик города преобразился для нас: с высоты роскоши и распущенности, итога давнего мира, все вдруг были охвачены унынием; была спешка, было смятение, и никакое место, никакой человек не внушали полного доверия; они не воевали, они не наслаждались миром; каждый мерил свою опасность собственной тревогой. Более того, женщины, не привыкшие к страху войны по причине величия государства, изводили себя, воздевали к небу молящие руки, оплакивали своих малых детей, обо всём расспрашивали, дрожали при всяком слухе, хватались за всякую весть и, забыв свою гордость и свои удовольствия, отчаивались за себя и за отечество».19
Набросок неповиновения народа и его бесчинств:
«Ибо в государстве те, кто не имеет собственного достатка, неизменно завидуют лучшим, превозносят дурных, ненавидят старое, жаждут перемен; из недовольства собственным положением они рвутся к перевороту; беспорядок и общественный раздор доставляют им пропитание без всякого усилия с их стороны, ибо бедность легко поддерживать без потерь».2021
. . . . . . . . . . . . . . . .
≈ 164 г. н. э.
Фронтон — Авфидию Викторину, привет.