И змученный, как я есть, долгим и более обычного горестным нездоровьем, и удручённый к тому же горестнейшими и почти непрерывными скорбями, ибо за весьма немногие месяцы я потерял и дражайшую из жён, и трёхлетнего внука,1 — хотя я и повергнут этими накопившимися бедствиями, я признаюсь, что меня тем не менее немало ободрило узнать, что ты меня не забыл и пожелал чего-нибудь моего. Поэтому я посылаю то, что господин мой брат, действуя по твоему письму, решил, что следует послать. Я прибавил, кроме того, речь за Демострата, но, представив её на суд твоего брата, я узнал от него, что Асклепиодот, хотя в той речи и порицается, не дурного о нём мнения ты держишься. Как только я об этом узнал, я сам захотел изъять речь, но она уже была распространена слишком широко, чтобы её отозвать. Что же тогда? Что тогда, говорю я, лучше всего сделать, кроме как чтобы и Асклепиодот, раз он снискал твоё одобрение, стал и мне весьма дорогим другом, точно так же, как, клянусь небом, Герод и я теперь в наилучших отношениях, несмотря на то что речь опубликована. Кроме того, твой брат усердно обсуждал со мною то, за что я ещё усерднее жажду взяться, и, как только ты пришлёшь мне свои памятные записки,2 я возьмусь за дело с наилучшей в мире волей: ибо что до моей пригодности, то ты, кто счёл меня на это способным, должен сам о том судить.
Луций Вер — Фронтону
165 г. н. э.
Моему наставнику.