Я не смог соболезновать тебе, пока рана была ещё свежа, в твоём ужаснейшем горе, ибо сам был повержен вплоть до сего времени опасной болезнью, и как раз в то самое время, когда я изнурён унынием, причинённым многими бедами, пришла весть об утрате нашего юного друга, которого несправедливая судьба вырвала — у тебя, лучшего из сыновей, у меня, отраднейшего из сожителей. Поэтому, хотя мне гораздо лучше в отношении здоровья, всё же скорбь прилепилась к моему сердцу и усиливается мукою нашего Лупа, который ужасно тяжело переживает утрату лучшего из братьев. Поскольку нелегко было бы утешить тебя, даже если бы ты присутствовал и говорил со мною, я чувствую, как трудно утешить тебя в отсутствии письмом. И я не прошу тебя перестать скорбеть — ибо просить об этом было бы напрасно, — но скорбеть с некоторой умеренностью . . . .1
≈ 166 г. н. э.
Фронтон — Юнию Максиму, привет.