. . . . смягчены и так тем действеннее, без всякого трения, входили в умы слушателей. И это как раз те самые вещи, которые ты считаешь кривыми, неискренними, нарочитыми1 и вовсе не совместимыми с истинной дружбой! А я думаю, что всякая речь без этих условностей груба, неотёсанна и нескладна — словом, безыскусна и нелепа.2 И, по моему мнению, философы не могут обойтись без таких ухищрений, как и ораторы. В поддержку моего утверждения я приведу не «домашнее», как говорится, свидетельство из ораторского искусства, но призову самых выдающихся философов, самых древних и превосходных поэтов, наконец, повседневную практику и обыкновение жизни и опыт всех искусств.
Что же ты скажешь о том наставнике в красноречии не менее, чем в мудрости, Сократе? — ибо его прежде и более всего я вызвал свидетелем перед тобою — разве он не возделывал такой склад речи, в котором не было ничего кривого, ничего временами утаённого? Какими способами он обыкновенно сбивал с толку и ловил в западню Протагора, Пола, Фрасимаха и прочих софистов? Когда он встречался с ними, не замаскировав своих батарей? Когда не нападал на них из засады? От кого, как не от него, можно сказать, что взяла начало та перевёрнутая3 форма речи, которую греки называют εἰρωνεία [ирония]? Каким образом, опять-таки, он обыкновенно обращался и заговаривал с Алкивиадом и прочими юношами, что гордились родом, красотою или богатством? В выражениях порицания или в выражениях приятности?4 С горьким укором, когда они ошибались, или с кротким увещанием? И ведь у Сократа, без сомнения, было столько же серьёзности, или силы, сколько киник Диоген выказывал в своей привычной грубости. Но он-то видел, что нрав людей вообще, а юношей в особенности, легче склонить речью учтивою и сочувственной, чем горькою и необузданной. И потому он нападал на заблуждения юношей не штурмовыми навесами и таранами, но подкапывал их минами, и слушатели никогда не расставались с ним растерзанными, хотя порой и поддразненными. Ибо род человеческий по природе упрям против высокомерных, но охотно откликается на ласку. Поэтому мы охотнее уступаем мольбам, чем покоряемся, устрашённые насилием, и скорее совет, чем обличение, ведёт нас к исправлению. Так, мы учтиво слушаем увещание, поданное любезно, но суровость исправления делает нас строптивыми.5
Фронтон — Марку Аврелию, Цезарю
143 г. н. э.
Моему господину.