. . . .1 Три дня назад мы слушали, как декламировал Полемон — чтобы нам поговорить и о людях. Если хочешь знать, что я о нём думаю, слушай. Он кажется мне трудолюбивым земледельцем, наделённым величайшей сметливостью, который засадил большое владение одними только хлебами и виноградом, где, без сомнения, урожай прекраснейший, а доход богатейший. Но, право, нигде во всём этом имении нет ни помпейской смоквы,2 ни арицийского овоща,3 ни тарентской розы, нигде нет ни приятной рощицы, ни густой дубравы, ни тенистого платана; всё ради прибыли, а не ради удовольствия — такое, что поневоле похвалишь, но не расположен полюбить. Судя о человеке столь громкой славы,4 достаточно ли я, по-твоему, смел в своём намерении и опрометчив в своём суждении? Но когда я вспоминаю, что пишу тебе, я чувствую, что для твоего вкуса я недостаточно смел. На этот счёт я отчаянно сомневаюсь — вот тебе доморощенный одиннадцатисложник! Так что мне пора остановиться, пока я не впал в поэтический лад. Прощай, наижеланнейший из людей и дражайший твоему Веру,5 достопочтеннейший консул, сладчайший наставник. Прощай, моя сладчайшая душа.
После 13 августа 143 г. н. э.
Моему господину Аврелию Цезарю — твой консул Фронтон.