. . . . . . . . Но в меньших бедах действовать с самообладанием нетрудно. Ибо, право, во всяком случае негодовать на беду, даже если она постигла нежданно, неприлично человеку, вкусившему образования. Но именно в радости я скорее был бы готов переступить границы, ибо, коль скоро нам суждено поступать неразумно, предпочтительнее делать это в отношении удовольствия, нежели боли. Но ты ведь даже не слишком стар,1 чтобы взрастить других детей. Всякая утрата тяжела, если вместе с нею отрезана надежда, но легче переносится, если остаётся надежда её восполнить. А тот, кто этой надеждой не пользуется, малодушен и сам себе враг, гораздо больше, чем Фортуна. Ибо Фортуна отнимает наличную действительность, а он лишает себя ещё и надежды. И я скажу тебе, где ты легче всего можешь почерпнуть утешение, как я узнал на опыте, а не из учёности. Часто выпадало мне страдать в моих привязанностях. То философа Афинодота, то ритора Дионисия2 я любил; и всё же, когда я размышлял, что сохранён мне тот, кого мне выпало любить, я был менее во власти горя и обстоятельств. Но если ты, как и я, любишь благородного юношу,3 отличающегося добродетелью, учёностью, удачей и скромностью, ты не ошибёшься, если привяжешься к нему и возложишь на него всю твою уверенность в благой судьбе, ибо, пока он остаётся с нами — а я признаюсь и не таю этого, что я твой соперник в любви к нему, — всё прочее поправимо и бесконечно менее важно, чем это.
≈ 144–145 гг. н. э.
Моему наставнику.