Я получил твоё письмо, о Цезарь, и сколь великую радость оно мне доставило, ты легко измеришь, если примешь во внимание эти отдельные пункты. Во-первых — и это глава и начало всей моей радости, — что я знаю: ты здоров; затем — потому что я почувствовал, что ты любишь меня так сильно, что не можешь положить твоей любви ни предела, ни границы, так что не находишь дня, чтобы не сделать для меня чего-нибудь добрее и дружественнее прежнего. Словом, я давно уже считал себя любимым достаточно, но ты ещё не доволен своей привязанностью ко мне, так что глубже, чем когда-либо доставал лот, твоя любовь ко мне, — настолько, что я вполне мог бы посетовать: почему ты ещё не любишь меня всей возможной любовью, ведь, любя меня день ото дня сильнее, ты доказываешь, что твоя любовь доселе не достигла своей высшей меры?
Думаешь, моё консульство было такой же отрадой, как многие знаки любви, которые ты дал мне в одном этом случае? Образцы моей речи, которые я выбрал для тебя, ты сам прочитал отцу и взял на себя труд продекламировать их, причём одолжил мне на службу свои глаза, свой голос, свои жесты и, прежде всего, свой ум. И я не вижу, кто из древних писателей, чьи писания декламировал народу Эзоп1 или Росций, был удачливее меня. Моя речь имела актёром и декламатором Марка Цезаря, и именно твоим посредством и через твой голос я угодил слушателям, тогда как быть услышанным тобою и угодить тебе было бы вершиной честолюбия всякого человека. Неудивительно, стало быть, что моя речь снискала благосклонность, будучи оттенена достоинством твоего произнесения. Ибо многое, что лишено всякого внутреннего очарования, заимствует со стороны не свою собственную прелесть, и так бывает даже с самыми простыми нашими кушаньями. Никакой овощ, никакой кусок мяса не есть пища столь дешёвая или заурядная, чтобы не приобрести остроты, если подать его на золотом блюде. То же верно о цветах и венках: одна у них мера ценности, когда их продают цветочники на Цветочном рынке, другая — когда их подносят в храме жрецы.
Настолько я удачливее, чем был Геркулес или Ахилл, ведь их доспехи и оружие носили Филоктет и Патрокл, мужи, далеко им уступавшие в доблести, тогда как мою бедную, чтобы не сказать жалкую, речь прославил Цезарь, учёнейший и красноречивейший из всех людей. Никогда не бывало зрелища столь впечатляющего — М. Цезарь актёр, Тит Император зритель! Какая более благородная участь могла бы выпасть кому-либо, кроме той единственной, когда на Небесах, как рассказывают поэты, поют Музы, а Юпитер, их отец, — зритель? Право, какими словами мог бы я выразить мою радость от того, что ты прислал мне ту мою речь, переписанную твоею собственной рукой? Поистине верно, что говорит наш Лаберий,2 что в возбуждении любви приворотные средства лишь вредства, а изобилие даров — отрава.3 Ибо никогда ни чашею, ни зельем никто не смог бы так разжечь пламя страсти во влюблённом, как ты этим своим поступком ошеломил и поразил меня пылом своей любви. За каждую букву твоего письма я считаю себя стяжавшим консульство, победу, триумф, почётное одеяние.
Какая подобная удача выпала Марку Порцию или Квинту Эннию, Гаю Гракху или поэту Тицию? Какому Сципиону или Нумидийскому? Какому Марку Туллию — подобная? Их книги ценятся выше и пользуются наибольшим доверием, если они от руки Лампадиона или Стаберия, Плавтия или Децима Аврелия, Автрикона или Элия, или были выверены Тироном, или переписаны Домицием Бальбом, или Аттиком, или Непотом. Моя же речь будет существовать в почерке Марка Цезаря. Тот, кто мало ставит саму речь, влюбится в самые её буквы; тот, кто пренебрегает написанным, будет благоговеть перед писавшим. Точно так же, как если бы Апеллес написал обезьяну или лису, он придал бы ценность ничтожнейшему из созданий. Или как Марк Катон (сказал) о . . . .4
≈ 144–145 гг. н. э.