Н ет, право, это я бесстыден,1 раз вообще отдаю что-либо из моих писаний на прочтение столь великому дарованию, столь великому суждению. Тот отрывок из твоей речи, который господин мой отец пожелал, чтобы я выбрал, я даже продекламировал с подобающими жестами. Нечего и говорить, что слова громко взывали о том, чтобы их произнёс их собственный автор: по сути, меня едва ли встретили возгласом «Достойно творца!». Но не стану медлить и скажу тебе то, чего ты заслуженно жаждешь больше всего. Мой господин был так поражён услышанным, что едва не вышел из себя, оттого что дела требовали его присутствия в то время в ином месте, не в том суде, где ты должен был произнести свою речь. Он чрезвычайно восхищался обилием материала, разнообразным совершенством слога, остроумной самобытностью мысли, искусным построением речи. А теперь ты спрашиваешь, я думаю, что мне понравилось больше всего. Слушай: начну с этого отрывка.
«В тех делах2 и тяжбах, что решаются в частных судах, никакой опасности не возникает, ибо их решения имеют силу лишь в пределах данных дел; но прецеденты, которые ты, император, устанавливаешь своими указами, будут иметь силу всенародно и на все времена. Настолько твоя власть и полномочия больше тех, что отведены Паркам. Они определяют, что выпадет каждому из нас по отдельности; ты же своими решениями3 по отдельным делам делаешь прецеденты обязательными для всех.
«Поэтому, если это решение проконсула будет тобою одобрено, ты дашь всем должностным лицам всех провинций правило для решения всех дел такого же рода. Что же тогда выйдет? Очевидно, вот что: все завещания из дальних и заморских провинций будут привозиться в Рим для разбора в твоём суде. Сын заподозрит, что лишён наследства: он потребует, чтобы завещание его отца не вскрывали. То же потребует и дочь, внук, правнук, брат, двоюродный брат, дядя по отцу, дядя по матери, тётка по отцу, тётка по матери; родственники всех степеней присвоят себе это право — запрещать вскрытие завещания, чтобы тем временем пользоваться владением по праву кровного родства. Когда же, наконец, дело будет передано в Рим, что выйдет? Назначенные наследники отплывут, а лишённый наследства останется во владении, будет тянуть со дня на день, выискивать отсрочки и так под разными предлогами оттягивать суд. Зима, и зимнее море бурно; он не смог явиться. Зима миновала — это равноденственные ветры, порывистые и внезапные, его задержали. Весна прошла: лето знойно, и солнце палит путешественников, и человека укачивает на море. Следом осень: виноваты будут плоды, а отговоркой — недомогание.
«Я это воображаю и выдумываю? Что, разве этого на самом деле не случилось в этом деле? Где ответчик, который давным-давно должен был быть здесь, чтобы вести своё дело? „Он в пути“. По какому пути, скажи на милость? „Он едет из Азии“. Стало быть, он всё ещё в Азии? „Путь долог, а он спешил“.4 На корабле ли, верхом ли, или имперской почтой он делает столь стремительные остановки? Тем временем, как только назначается суд, у тебя, Цезарь, просят первой отсрочки, которую и дают: суд назначается во второй раз,5 во второй раз просят отсрочки на два месяца. Два месяца истекли в последние иды, и с тех пор прошло ещё несколько дней. Прибыл ли он наконец? Если ещё не прибыл, то хотя бы близко ли? Если ещё не близко, то хотя бы выехал ли из Азии? Если ещё не выехал, то хотя бы помышляет ли о том, чтобы выехать? О чём он помышляет, как не о том, чтобы держать в своих руках6 чужое добро, расхищать доходы, обирать имение, проматывать всё имущество? Он не так глуп, чтобы предпочесть явиться к Цезарю и проиграть своё дело, нежели остаться в Азии и сохранить владение.7
«Если будет введён этот обычай — чтобы завещания умерших присылались в Рим из заморских провинций, — то подвергать опасности завещания было бы постыднее и тягостнее, чем если бы было в обычае, чтобы тела умерших, составляющих завещания за морем, присылались в Рим. Ибо им не может грозить никакая дальнейшая опасность. Труп уверен в погребении даже в самих своих злоключениях. Ибо поглотит ли его море при кораблекрушении, унесёт ли в мгновение река, покроют ли его пески, пожрут ли его полевые звери или птицы небесные расклюют его тело — человеческое тело, по сути, погребено всюду, где оно разлагается. Но когда при кораблекрушении поглощается завещание, то тут же терпят кораблекрушение и имение, и дом, и семья, о которых идёт речь, и лежат непогребёнными. Было время, когда завещания выносили из надёжнейших храмов богов, из хранилищ грамот, или ларцов, или архивов, или храмовых ризниц; а ныне завещания будут плыть по бурным морям среди тюков товаров и снаряжения гребцов. Дальше дойдёт даже до того, что их станут выбрасывать за борт8 вместе с грузом бобовых, если понадобится облегчить корабль. Более того, придётся ещё установить ввозную пошлину, взимаемую с завещаний. В минувшие времена . . . .9
«Но скажу кое-что и о погребении. Домочадцы умели бы скорбеть. Раб, отпущенный на волю по завещанию, выказывает скорбь одним способом, клиент, упомянутый с похвалой, — другим, ещё иначе — друг, почтённый наследством. Зачем же бросать неопределённость и проволочку на погребальные обряды? У всех животных наследство реализуется тотчас по смерти: с овец сразу состригают шерсть, со слона — его слоновую кость, со львов — их когти, с птиц — их перья и оперение; а человек умирает, и наследство его лежит брошенным, отложенным,10 оставленным в добычу грабителям, его расхищают».
Кажется, я переписал всё целиком. Да и что мне было делать, когда я восхищался всем этим человеком целиком, любил всего его целиком — благо ему — так сильно? Прощай, мой наставник, красноречивейший, учёнейший, дражайший мне, сладчайший, по ком я больше всего тоскую, кого больше всего мне недостаёт.
Сын Герода,11 родившийся сегодня, умер. Герод сокрушён горем от этой утраты. Я хотел бы, чтобы ты написал ему совсем короткое письмо, подходящее к случаю. Будь всегда здоров.
≈ 144–145 гг. н. э.
Моему господину.