Ф ронтон — моему господину.1
Во всяком искусстве, я считаю, полная неопытность и незнание предпочтительнее, чем неполный опыт и половинчатое знание. Ведь тот, кто сознаёт, что ничего не смыслит в искусстве, ставит себе цели поскромнее и потому реже терпит неудачу: робость исключает самонадеянность. Но когда кто-то выдаёт поверхностное знание за подлинное владение предметом, ложная уверенность приводит его к множеству промахов. Говорят к тому же, что лучше вовсе не прикасаться к учениям философии, чем вкусить их поверхностно и, как говорится, самым краешком губ; и что самыми отъявленными плутами оказываются те, кто, побродив вокруг ограды искусства, сворачивают прочь, так и не войдя в его врата. Впрочем, в других искусствах иногда удаётся избежать разоблачения, и человек какое-то время может слыть знатоком того, в чём он невежда. Но в выборе и расположении слов человека разоблачают мгновенно — никто не сумеет долго обманывать2 словами, не выдав при этом, что не знает их, что судит о них неверно, оценивает наугад, обращается с ними неумело и не способен различить ни их уместности, ни их силы.
Поэтому лишь немногие из наших старых писателей отдавались этому труду, усердию и риску — отыскивать слова с особым тщанием. Из ораторов всех времён к ним принадлежат только Марк Порций и его постоянный подражатель Гай Саллюстий; из поэтов — особенно Плавт, и более всего Квинт Энний и его ревностный соперник Луций Целий, не говоря уже о Невии и Лукреции, а также Акции и Цецилии и ещё Лаберии. Помимо них, некоторые другие писатели заметны изысканностью в особых областях: таковы Новий, Помпоний и им подобные — в речи деревенской, шутливой и комической; Атта — в женских разговорах; Сисенна — в любовном; Луцилий — в техническом языке каждого искусства и ремесла.
Здесь ты, должно быть, уже давно спрашиваешь, к какому разряду я отнесу Марка Туллия, которого называют главой и источником римского красноречия. Я считаю, что он всегда пользовался прекраснейшими словами и в украшении предмета, который хотел изложить, превосходил всех прочих ораторов. Но мне кажется, что он вовсе не был склонен выискивать слова с особой тщательностью — то ли от величия духа, то ли чтобы избежать труда, то ли от уверенности, что доступное другим едва ли не ценой усердных поисков ему дано по первому зову, без всякой надобности искать. И вот, внимательнейшим образом прочитав все его сочинения, я, кажется, установил, что он с величайшей обильностью и щедростью владел всеми прочими родами слов — словами в прямом и переносном смысле, простыми и сложными и, что заметно повсюду в его сочинениях, словами благородными, а нередко и изысканными; и всё же во всех его речах ты найдёшь очень немного слов неожиданных и непредвиденных — таких, которые не отыщешь иначе как трудом, тщанием, бдительностью и хранением в памяти старинных поэм. Под неожиданным и непредвиденным словом я понимаю такое, которое появляется тогда, когда слушатель или читатель его не ждёт и о нём не думает, и притом так, что, если бы ты его убрал и попросил самого читателя придумать замену, тот не смог бы найти либо вовсе никакого другого, либо ни одного столь же подходящего для выражения задуманного смысла. Поэтому я очень хвалю тебя за заботу и усердие, с какими ты копаешь вглубь в поисках нужного слова и прилаживаешь его к смыслу. Но, как я сказал вначале, в этом деле таится большая опасность: как бы слово не оказалось применено неуместно, без достаточной ясности или без изящества — как у человека, знающего лишь наполовину; ведь куда лучше пользоваться словами обычными и повседневными, чем необычными и натянутыми, если в действительном смысле разница невелика.
Не знаю, право, стоит ли показывать, насколько велика трудность, какая скрупулёзная и тревожная забота нужна при взвешивании слов, — из опасения, как бы это знание не охладило пыл молодых и не ослабило их надежд на успех. Перестановка, убавление или замена одной-единственной буквы во многих случаях меняет силу и красоту слова и говорит о вкусе или знании говорящего. Замечу, что я наблюдал, как, когда ты читал мне написанное тобой и я изменил один слог в слове, ты не обратил на это внимания и счёл это делом небольшой важности. Поэтому мне не хотелось бы, чтобы ты не знал, насколько огромную разницу создаёт один слог. Я сказал бы Os colluere,3 но в банях — pavimentum pelluere,4 а не colluere; однако сказал бы lacrimis genas lavere,5 а не pelluere или colluere; но vestimenta lavare,6 а не lavere; и опять-таки sudorem et pulverem abluere,7 а не lavare; но изящнее сказать maculam eluere, чем abluere; если же пятно въелось и его нельзя вывести без некоторого ущерба, я употребил бы плавтовское слово elavere.8 Есть к тому же ещё mulsum diluere,9 fauces proluere,10 unguium iumento subluere.11
Как много примеров того, что одно и то же слово с переменой слога или буквы употребляется по-разному и в разных значениях; вот так же, клянусь Геркулесом, я с большей точностью сказал бы о лице, нарумяненном краской, о теле, забрызганном грязью, о чаше, смазанной мёдом, об острие меча, обмакнутом в яд, о колышке, вымазанном птичьим клеем.
Кто-нибудь, пожалуй, спросит: а кто, скажи на милость, помешает мне говорить vestimenta lavere вместо lavare, sudorem lavare вместо abluere? Тебе-то, конечно, никто не вправе ни мешать, ни предписывать в этом деле, ведь ты человек свободный, рождённый от свободных родителей, имеешь доход больше всаднического12 и в сенате спрашивают твоего мнения; а мы, посвятившие себя почтительному служению слуху образованных людей, должны с величайшей тщательностью изучать эти тонкие различия и мелочи. Одни прямо-таки обрабатывают свои слова ломом и кувалдой, словно это кремни; другие же режут их резцом и молоточком, точно маленькие самоцветы. Тебе же, ради большей ловкости в отыскании слов, лучше принимать поправку близко к сердцу, чем роптать или унывать, когда тебя уличат в ошибке. Ведь если ты бросишь поиски — никогда не найдёшь; если же будешь искать дальше — найдёшь.
Наконец, тебе, кажется, даже показалось лишним усердием, когда я изменил у тебя порядок слов так, чтобы эпитет «трёхглавый» стоял перед именем Герион. Запомни и это: часто бывает, что слова в речи от перемены порядка становятся необходимыми или излишними. Я был бы прав, говоря о корабле с тремя палубами, но слово «корабль» было бы лишним добавлением к «трёхпалубнику». Ведь нет опасности,13 что кто-то подумает, будто под «трёхпалубником» имеются в виду носилки, коляска или лютня. Затем, опять-таки, когда ты объяснял, почему парфяне носят свободные широкие рукава, ты написал, помнится, примерно так, что жара удерживается14 отверстиями в одеянии. Скажи мне, прошу, как же жара удерживается? Не то чтобы я корил тебя за то, что ты несколько смело15 пустился в переносное употребление слова, ведь я согласен с мнением Энния, что «оратору следует быть смелым». Пусть он всячески будет смел, как говорит Энний, но пусть ни в коем случае не отступает от смысла, который хочет выразить. Итак, я очень одобрил и приветствовал твоё намерение, когда ты принялся искать слово; а порицал я небрежность, проявленную в выборе слова, которое обратило речь в бессмыслицу. Ведь отверстиями в рукавах, которые мы иногда видим свободными и развевающимися, жару удержать нельзя: жару можно рассеять через отверстия одеяния, её можно отвести, она может излучиться прочь, ей можно дать проход, её можно отклонить, её можно выветрить — словом, она может быть почти чем угодно, только не удержанной, ведь это слово означает, что нечто держат сверху, а не отводят через широкие проходы.
После этого я дал тебе совет о подготовительных занятиях, нужных для написания истории,16 раз таково было твоё желание. Поскольку этот предмет потребовал бы довольно пространного рассуждения, я заканчиваю, чтобы не выйти за границы письма. Если хочешь, чтобы тебе написали и об этом, ты должен напоминать мне снова и снова.
Фронтон — Марку Аврелию, Цезарю
≈ 139 г. н. э.
Моему господину.