Е сли бы можно было устроить, император, чтобы наши друзья и родные во всех случаях поступали по нашим правилам поведения, нет ничего, чего бы я желал больше; затем я хотел бы, чтобы они следовали если не нашим правилам, то по крайней мере нашему совету при всяком случае. Но поскольку жизнью каждого правит его собственный характер, я могу лишь признаться, что мне жаль, что мой друг Нигер Цензорий1 употребил столь невоздержанные выражения в своём завещании, в котором сделал меня своим наследником. Если бы я взялся обелить его, оправдывая его поступок, я был бы беспринципен; я был бы неверен другу, если бы по крайней мере не сказал того, что мог бы, ему в извинение.
Нельзя отрицать, что Нигер Цензорий был несдержан и неблагоразумен в своих выражениях, но в то же время во многих отношениях он был человеком честным, мужественным и безупречным. Это будет сообразно твоему милосердию, император, если ты противопоставишь прочие его достойные поступки его единственному проступку на словах.
Когда я впервые стал его другом, его усердные достижения, гражданские и военные, уже снискали ему любовь других. Не говоря о прочих его друзьях, он был в самых близких отношениях с Марцием Турбоном2 и Эруцием Кларом,3 которые оба были видными людьми первого ранга — один из всадников, другой из сенаторов. Впоследствии, однако, большое приращение почестей и власти прибавилось к нему и от твоих судов.4 Таков был человек, чьей дружбы я возжелал.
Возможно, иные сказали бы, что мне следовало отказаться от дружбы с ним, когда я понял, что он уже не пользуется у тебя прежним благоволением. Но, император, я никогда не был такого духа, чтобы отбросить дружбу, завязанную в благополучии, едва заслышав шёпот невзгод. И во всяком случае — ибо отчего бы мне не сказать то, что у меня на уме? — врагом я сочту того, кто не питает к тебе любви, но того, к кому ты сам питаешь мало любви, я сочту скорее несчастным, чем врагом5 . . . . Есть весьма большая разница между тем, чтобы порицать человека, и тем, чтобы его ненавидеть . . . . нуждался в друзьях и совете. И если бы Нигер, как в большинстве дел впоследствии он руководствовался мною, так спросил бы моего совета при составлении своего завещания! Никогда он не запятнал бы свою память таким пятном опрометчивыми словами, повредившими ему самому больше, чем кому-либо другому.
И не . . . .6 прошёл бы промежуток . . . . человека в самое время его проступка. Но он провинился из самой любви, как большинство животных, которым недостаёт умения и упорства в материнских обязанностях, повреждают свои яйца и своих детёнышей когтями или зубами, дурно обращаясь с ними не по злобе, а по неопытности в выхаживании.
Я по крайней мере призываю в свидетели богов вышних и богов подземных и сокровенные узы человеческой дружбы, что я всегда был зачинщиком7 . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . И его не тронули ни столь великая доброта, ни столь многие благодеяния, когда бы . . . . . . . . . . . . он преследует свою собственную цель. Но давай всегда стремиться к тому, чего мы не пожелали ни обойти молчанием, ни считаем правильным отрицать, и к такому, если боги справедливы, что истинно и согласно с прямодушной природой нашей дружбы.
≈ 154–156 гг. н. э.
Фронтон — Гавию Максиму.