. . . . . . . . Горе, прибавившись к гневу, нарушило душевное равновесие этого человека . . . . Гнев отравил и погубил прочие его добродетели . . . . Но пусть никто не порицает мою любовь к Нигеру, кто не готов сперва порицать твою. Наконец, я не из-за тебя начал любить Нигера, чтобы из-за тебя же перестать его любить; и не через знакомство с Нигером ты начал питать ко мне приязнь. Поэтому, умоляю тебя, пусть дружба теперь не станет помехой, которая никогда не была нам подспорьем. И, если уж надо сказать, да будут боги свидетелями, что я часто видел, как Нигер Цензорий обильно плакал от тоски по тебе и от огорчения этим раздором.
Но, быть может, у меня будет другая возможность смягчить тебя и примирить с его памятью. Тем временем, чтобы твой слух не был открыт для каких-либо нападок на меня со стороны недоброжелателей, я ручаюсь тебе своей неизменной верностью, которую, как я истинно и преданно хранил с Цензорием, тем вернее буду стараться сохранить неизменной и невредимой с тобою.
≈ 154–156 гг. н. э.
Моему господину Цезарю.