К ак, неужели мне учиться, пока ты страдаешь от боли, и притом боли из-за меня? Не должен ли я по собственной воле наказать себя всяким покаянием? Это было бы только справедливо, клянусь Геркулесом. Ибо кто ещё навлёк эту боль в колене, которая, как ты пишешь, минувшей ночью была хуже, кто ещё, если не Центумцеллы,1 не говоря уж обо мне? Что же мне делать, когда я не могу тебя видеть и меня терзает такая тревога? К тому же, как бы я ни был расположен учиться, суды этого не позволяют, а они, как говорят знающие, займут целые дни. И всё же посылаю тебе сегодняшнее изречение и позавчерашнее общее место. Весь вчерашний день мы провели в дороге. Сегодня трудно найти время на что-либо, кроме вечернего изречения. «Ты спишь, — говоришь ты, — целую ночь напролёт?» Да, я могу спать, ибо я большой соня; но в моей комнате так холодно, что я едва могу высунуть руку из-под одеяла.2 Но, по правде сказать, что больше всего отбило у меня охоту учиться — это мысль о том, что своим чрезмерным пристрастием к словесности3 я оказал тебе дурную услугу в Гавани,4 как показало событие. А потому прощайте все Катоны, Цицероны и Саллюстии, лишь бы ты был здоров и я видел тебя — пусть и без единой книги — утвердившимся в здравии. Прощай, моя главная радость, сладчайший из наставников. Госпожа шлёт тебе привет. Пришли мне три изречения и общих места.