. . . . различать место, ранг, вес, возраст и достоинство слов, чтобы они не были составлены в речи нелепо, как могло бы быть на пьяном и беспорядочном пиру; по каким началам слова должно удваивать, а иногда утраивать, при случае выстраивать вчетверо, часто доводить до пятого места1 или даже растягивать дальше того; чтобы слова нагромождались не без цели и не наугад, а сочетались в твёрдых и осмысленных пределах.
Когда всё это рассмотрено, испытано, различено, определено и понято, тогда из всего, так сказать, словесного населения — точно как на войне, когда надо набрать легион, мы не только собираем добровольцев, но и выискиваем уклоняющихся призывного возраста, — так и когда есть нужда в словесном подкреплении, мы должны не только пользоваться добровольными новобранцами, что сами вызываются, но и вытаскивать уклоняющихся и разыскивать их для службы.
Здесь тоже, как я думаю, мы должны искусно стараться отыскать способы, какими слова разыскиваются, чтобы нам не ждать, разинув рот, до тех пор пока слово само не упадёт нам на язык, как дар свыше2 с неба; но чтобы мы знали их обиталища и их укрытия, дабы, когда у нас есть нужда в изысканных словах, мы могли преследовать их по торной тропе, а не оставаться без пути, который помог бы нам продвинуться вперёд.
Поэтому ты должен разведывать по определённой почве . . . . . . . . Прежде всего говорящий должен остерегаться чеканить новое слово, как порченую бронзу, чтобы каждое отдельное слово и было известно по своему возрасту, и услаждало своей свежестью . . . . крепости слов . . . . места собраний слов . . . . . . . . Обязанностей3 два рода, а категорий — три. Первый класс, бытия, — чтобы человек был; второй, качества, — чтобы он был таким-то и таким-то; третий, цели, — чтобы он удовлетворял самой цели, ради которой принял на себя предыдущие обязанности . . . . учения и упражнения в мудрости: под этим третьим классом, однако, я разумею класс цели, и тот, что имеет свой конец в деле, которое надлежит совершить, и как бы доволен сам собою. По этому разделению обязанностей, если только либо он4 сказал правду, либо я верно держу в памяти услышанное давным-давно, для человека, стремящегося к мудрости, первыми вещами, за которые следует взяться, считались бы те, что касаются сохранения жизни и здоровья. Так что обедать, купаться, умащаться маслом и все отправления такого рода суть обязанности мудреца. И всё же ни в банях никто не может омыться мудростью, ни когда он отобедал за столом в избранном обществе и после трапезы имел случай извергнуть съеденное, он не изрыгнёт мудрость; но ты не можешь ни иметь жизнь, если не ешь, ни мудрость, если не живёшь. В чём же тогда здесь предостережение? в том, чтобы ты не думал, будто это дело мудрости заключается в обедах и удовольствиях стола. Дело мудрости не в том, чтобы есть, но помимо жизни, которая происходит от пищи, не может быть ни мудрости, ни занятий. Так вот . . . . ты видишь, стало быть, что эти первичные обязанности касаются всех людей . . . . . . . . но второй класс обязанностей, что подобают характеру каждого лица, не может быть таким же образом общим для всех. Один род обеда обычен для человека за гончарным кругом, а другой — со всего хребта быка — для кулачного бойца; время их обеда различно, их омовение различно, их сон, их бодрствование различны.
Рассмотри же, не содержится ли в этом втором классе обязанностей стремление к красноречию. Ибо Цезарю выпадает проводить убеждением необходимые меры в сенате, обращаться к народу с речью о многих важных делах, исправлять несправедливости закона, рассылать рескрипты по всему миру, отчитывать иноземных царей, пресекать эдиктами беспорядки среди союзников, хвалить их услуги, сокрушать мятежных и смирять гордых. Всё это, без сомнения, должно делаться речью и письмом. Не станешь ли ты тогда возделывать искусство, которое, как ты видишь, должно быть тебе так часто и в делах такой важности столь полезно? Или ты воображаешь, что нет разницы, какими словами ты совершаешь то, что может быть совершено лишь словами? Ты ошибаешься, если думаешь, что мнение, выпаленное в сенате на языке Терсита, имело бы равный вес с речью Менелая или Улисса, чьи взгляды в самый миг речи, и осанку, и позу, и сладкозвучные голоса, и различие склада в их красноречии Гомер, в самом деле, не погнушался описать5 . . . . . . . .
Может ли кто бояться того, над кем смеётся, или мог бы кто повиноваться приказу того, чьи слова презирал? Когда Александр Великий рассуждал об искусстве живописи в мастерской Апеллеса, «Придержи язык, — сказал живописец, — о том, чего не понимаешь, чтобы вон те мальчишки, что мешают пурпурную краску, тебя не презирали»6 . . . . Нет никого, сколь бы он ни был властен, кто, когда его умение оказывается несостоятельным, не был бы презираем тем, у кого больше умения . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
Ты достиг столь великого красноречия, что его даже более чем достаточно для славы . . . . . . . . . . . . . . . . . . и волосы, хотя их и не нужно ежедневно убирать заколкой, всё же должно ежедневно приглаживать гребнем7 . . . . Крёз и Солон, Периандр и Поликрат, Алкивиад, наконец, и Сократ.
Кто сомневается, что мудрец отличается от немудрого преимущественно своей сметливостью, выбором вещей и суждением, так что, если есть выбор и альтернатива между богатством и бедностью, хотя они оба лишены и порока, и добродетели, всё же выбор между ними не лишён ни похвалы, ни порицания. Ибо особая обязанность мудреца — выбирать правильно и не ставить ошибочно это первым, а то вторым.
Если ты спросишь меня, желаю ли я доброго здоровья, я, будь я философом, сказал бы «нет»; ибо мудрец не должен жаждать или желать ничего, чего, быть может, желал бы напрасно; и не станет он желать ничего, что, как он видит, лежит во власти Фортуны.8 И всё же, будь мне навязан выбор того или другого, я скорее выбрал бы быстроногость Ахилла, чем хромоту Филоктета. Подобного же образа надо держаться и в красноречии. Поэтому тебе не следует ни слишком его желать, ни слишком им пренебрегать; но, если надо выбирать, ты намного, намного предпочёл бы красноречие немоте.
Я слышал, как ты иногда говоришь: «Но ведь, когда я скажу что-нибудь довольно блестящее, я чувствую удовлетворение, и вот почему я избегаю красноречия». Почему бы тебе не исправить и не излечить себя от самодовольства, вместо того чтобы отвергать то, что тебя удовлетворяет? Ибо, поступая так, как ты теперь поступаешь, ты прикладываешь припарку не к тому месту. Что же тогда? Если ты испытываешь удовлетворение, вынося справедливый приговор, отречёшься ли ты от справедливости? Если ты испытываешь удовлетворение, выказывая некоторое сыновнее почтение к отцу, станешь ли ты презирать сыновний долг? Ты испытываешь удовлетворение, будучи красноречив: накажи же себя, но зачем наказывать красноречие?
И всё же Платон сказал бы тебе вот что и так бы тебя отчитал: «Опасно, юноша, это поспешное избегание самодовольства, ибо последний покров, что облекает последователя мудрости, — это любовь к славе, она сбрасывается последней»:9 для Платона, для самого Платона, говорю я, слава будет покровом до самого последнего его дня.
Это я тоже помню, что слышал, — что у мудрецов неизбежно должно быть много вещей, я имею в виду в их умственных правилах и постулатах, которые на деле они порой обходят стороной; и порой также неизбежно допускают на деле некоторые вещи, против которых восстают в своих учениях; и что правильные правила мудрости и необходимые житейские практики не везде совпадают.
Положим, что ты, о Цезарь, преуспеешь в достижении мудрости Клеанфа или Зенона, всё же против своей воли10 ты должен будешь надеть пурпурный плащ, а не философскую мантию из грубой шерсти. Пурпур . . . . . . . . Клеанф добывал себе пропитание, черпая воду из колодца; тебе же часто приходится следить, чтобы шафрановая вода разбрызгивалась широко и высоко в театре11 . . . . . . . . . . Диоген Киник не только не зарабатывал денег, но и не заботился о том, что имел12 . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
Что же, неужели бессмертные боги допустят, чтобы Комиций, Ростра и трибуналы, что отзывались эхом на речи Катона, Гракха и Цицерона, смолкли именно в этот век из всех? чтобы обширный мир, который был полон голоса, когда ты его принял, онемел по твоей вине? Если кто-нибудь вырежет язык одному-единственному человеку, его сочтут чудовищем; вырезать же красноречие из рода человеческого — ты считаешь это пустячным преступлением? Ставишь ли ты совершившего это в один ряд с Тереем и Ликургом? И этот Ликург, какое же злое дело, скажи на милость, он совершил, когда обрубил виноградные лозы? Поистине ко благу многих племён и народов было бы, если бы лоза была искоренена с лица земли. И всё же Ликург дорого заплатил за свои срубленные лозы. Поэтому я полагаю, что искоренение красноречия должно страшиться отмщения с Небес. Ибо лоза поставлена под покровительство одного бога, тогда как красноречие — отрада многих обитателей Неба: Минервы, владычицы речи, Меркурия, распорядителя вестей, Аполлона, творца пеанов, Либера, защитника дифирамбов, Фавнов, вдохновителей прорицаний, Каллиопы, наставницы Гомера, Гомера, наставника Энния, и Сна.13
Опять-таки, если бы изучение философии было связано лишь с практикой, я меньше дивился бы тому, что ты так презираешь слова.14 Но то, что ты учишь рогатые дилеммы,15 софизмы кучи,16 силлогизмы лжеца,17 словесные придирки и хитросплетения,18 пренебрегая возделыванием ораторского искусства, его достоинством, величием, очарованием и блеском, — это показывает, что ты предпочитаешь простое говорение настоящей речи, шёпот и бормотание — звуку трубы. Ставишь ли ты слова Диодора и Алексина19 выше слов Платона, Ксенофонта и Антисфена? как если бы человек, страстно влюблённый в сцену, подражал игре Тазурка, а не Росция; как если бы в плавании, будь возможно и то и другое, кто-нибудь предпочёл взять за образец лягушку, а не дельфина, и порхать на тщедушных крылышках перепелов, а не парить с величием орла.
Где та твоя сметливость? где твоя разборчивость? Очнись и услышь, что предпочитает сам Хрисипп. Доволен ли он тем, чтобы учить, раскрыть предмет, определить, объяснить? Он не доволен: он расширяет, насколько может, преувеличивает, предупреждает возражения, повторяет, откладывает, возвращается назад, задаёт вопросы, описывает, разделяет, вводит вымышленные лица, вкладывает свои слова в чужие уста: таковы значения слов αὔξειν, διασκευάζειν, ἐξεργάζεσθαι, πάλιν λέγειν, ἐπαναφέρειν, παράπτειν, προσωποποιεῖν.20
Видишь ли ты, что он пользуется почти всем оружием оратора? Поэтому, если сам Хрисипп показал, что этим следует пользоваться, чего ещё я прошу, кроме того, чтобы ты употреблял не многословие диалектиков, а скорее красноречие Платона? . . . . Мечом надо пользоваться в бою против (противников), но многое значит, ржавый клинок или начищенный . . . . Эпиктет . . . . . . . . . . . . . . . . . . если бы он осмелился, эпитафию21 . . . . . . . . . . . . доведённое до конца с величайшей честью . . . . . . . . . . . . Если где-нибудь . . . . ученик Анаксагора, а не сикофанта Алексина22 . . . . . . . . . . . . . . . .
О трагике Эзопе говорят, что он никогда не надевал трагической маски, не поставив её сперва перед собою и не изучив её долгое время, чтобы сообразовать свои жесты и приспособить свой голос к лицу маски . . . . . . . . . . . . или ты думаешь, что бо́льший труд — написать трагедию «Амфиарай»,23 чем говорить на тему землетрясения? . . . . ты рассуждаешь о молнии . . . .
Философия скажет тебе, что говорить, а Красноречие — как говорить24 . . . . Ибо, пользуясь языком диалектиков, писатель сказал бы о Юпитере подающем знак, нет, скорее сипящем, а не громыхающем. Запасись лучше речью, достойной мыслей, которые ты черпаешь из философии, и чем благороднее твои мысли, тем внушительнее будет твоё высказывание. Нет, поднимись и встань прямо, и стряхни своей крепкой верхушкой тех скручивателей деревьев, что пригибают тебя книзу, как ель или статную ольху, и опускают тебя до уровня чахлых кустов, и испытай, не уклонился ли ты где-нибудь от верного пути. Но призови Красноречие, служанку философии, и отбрось эти кривые, искривлённые способы речи . . . .25 которые, если бы ты их вобрал, ты бы презирал, и не замечал бы, презрев их. Скажи мне, прошу тебя, вбираешь ли ты что-нибудь из твоей диалектики? гордишься ли ты тем, что что-то вобрал? Тебе не нужно признаваться мне, но обдумай это сам с собою. Я предсказываю вот что, хотя ты и удержал многих из своих друзей верными этому учению . . . .26
О красноречии 2
≈ 162 г. н. э.
Фронтон — Антонину Августу.
. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .