. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . То, что ты предписываешь, быть может, и верно, но слишком поздно: да и возраст к тому же не позволяет всего, чего требует разум . . . . Заставил бы ты лебедя в его предсмертной песне соперничать с карканьем ворон? . . . . хотя это не в ладу с моим дарованием, посоветовал бы ты мне идти против природы и плыть, как говорят, против течения? Что, если бы кто призвал Фидия производить игривые работы или Канаха — изваяния богов, или Каламида — нежную скульптуру, или Поликлета — грубую поделку? Что, если бы кто велел Паррасию писать радужными красками или Апеллесу — одноцветно, или Неалку — грандиозные полотна, или Протогену — миниатюрные;1 или Никию — мрачные картины, или Дионисию — блестящие, или Евфранору — предметы сплошной вольности, или Павсию — сплошной строгости?
Среди поэтов кто не знает, как Луцилий изящен,2 Альбуций сух, Лукреций возвышен, Пакувий посредствен, Акций неровен, Энний многосторонен? И историю писали: Саллюстий — соразмерно, Пиктор — без метода, Клавдий — приятно, Антиас — без прелести, Сисенна3 — пространно, Катон — многими словами в ряд, Целий — словами поодиночке.4 В речи к народу, опять-таки, Катон свиреп, Гракх неистов, Туллий обилен, тогда как в суде Катон бушует, Цицерон торжествует, Гракх буйствует, Кальв сварлив.
Но, быть может, ты отмахнулся бы от этих примеров. Что? разве сами философы не пользовались разными стилями в своей речи? Никто не мог бы быть полнее в изложении, чем Зенон, придирчивее в споре, чем Сократ, скорее на обличение, чем Диоген; Гераклит был достаточно тёмен, чтобы всё окутать тайной, Пифагор удивительно склонен освящать всё религиозно тайными символами, Клитомах достаточно агностичен, чтобы всё ставить под вопрос. Что же, скажи на милость, делали бы сами твои мудрейшие из людей, если бы их отозвали от их собственных привычек и правил, — Сократа от рассуждения, Зенона от спора, Диогена от порицания, Пифагора от освящения чего-либо, Гераклита от облечения чего-либо тайной, Клитомаха от вопрошания о чём-либо?
Но чтобы нам не задерживаться на этой первой части дольше, чем позволяет объём письма, пора рассмотреть прежде всего, каков твой взгляд на слова. Скажи мне тогда, прошу, должно ли, по твоему мнению, пренебрегать и отвергать изысканнейшие слова, даже если они приходят ко мне сами собою, без всякого труда и погони с моей стороны? или, запрещая отыскивать изысканные слова трудом и рвением, ты в то же время велишь мне принимать их, как Менелай на пиру,5 если только они приходят сами собою, мною не званные и не приглашённые? Ибо запрещать это поистине прямо-таки сурово и варварски. Это всё равно что от хозяина, который встречает тебя фалернским вином, которое, будучи произведено в его собственном имении, в изобилии у него дома, ты потребовал бы критского или сагунтского, доставаемого — пропади оно пропадом! — со стороны и за деньги. Что . . . . Эпиктет невозмутимый . . . . Сократ . . . . Ксенофонт . . . . Антисфен . . . . Эсхин . . . . Платон . . . .6 Разве они тогда не указали бы на это, если . . . .7 Что на нашей собственной памяти Евфрат,8 Дион,9 Тимократ, Афинодот?10 Что их наставник Музоний?11 Разве не были они одарены высшим владением словом и славны столько же красноречием, сколько и мудростью?12
Или ты думаешь, что Эпиктет не употреблял слова намеренно? . . . .13 предпочёл бы даже плащ, грязный от грязи, тому, что был бел и безупречно чист. Разве что ты, быть может, думаешь, что Эпиктет и охромел намеренно и намеренно родился рабом. Что же тогда? Так легко он . . . . никогда не облёкся бы в добровольные лохмотья слов. Даже рабом по случайности он намеренно родился мудрецом. Но так красноречие было разлучено со здравостью ног14 . . . .
О красноречии 1
≈ 162 г. н. э.
Фронтон — Антонину Августу.