. . . . . . . . . . . . . . . . . . Ни шепелявящую деву нельзя выбрать в весталки, ни ту, что говорит невнятно1 . . . . Слова, описывающие заик, должно употреблять по-разному . . . . речь заик обыкновенно описывается так: затруднённая речь, связанная речь, тяжёлая, ущербная, несовершенная, нестройная речь. Противоположности их, не сомневаюсь, уже вознаградили твои поиски: свободная речь, отчётливая, лёгкая, совершенная, плавная речь. Твоя речь . . . . . . . . . . . . . . Обзор всех терминов, прилагаемых к тем, кто говорит невнятно . . . .
Любители благозвучной речи, говорят, сперва слушали птиц в тенистой чаще. Затем пастухи услаждали себя и свои стада новоизобретёнными свирелями. Свирели казались гораздо благозвучнее птиц . . . . они наслаждаются на поприще2 красноречия мягкими нотами бормочущих. Вскоре они тем не менее мирятся с Эннием, Акцием и Лукрецием, звучащими теперь более полным басом. Но когда труба Катона, Саллюстия и Туллия раздаётся в воздухе, они приходят в волнение и испуг и помышляют о бегстве — напрасно, ибо даже там, в учениях Философии, где, как им кажется, у них есть надёжное убежище, придётся слышать звучные периоды Платона.
Эта побасенка3 применима к тем, кто, не имея к тому способностей, в отчаянии избегает красноречия. Но тебе, о Цезарь, если кому из людей, дарованы богами возвышенный, высокий и блистательный гений; ибо твои самые ранние мысли и младенчество твоих занятий попали в поле моего зрения. С самого начала нельзя было скрыть благородства твоего ума и достоинства твоих мыслей: им недоставало тогда лишь одного — озарения словами; и это мы тоже доставляли разнообразным курсом обучения.
Здесь, на манер молодых и из неприязни к чёрной работе, ты, по-видимому, покинул занятие красноречием и свернул в сторону, за философией,4 в которой нет вступления, которое надо тщательно отделывать, нет сжатого, ясного и искусного построения фактов, нет разделения предмета на главы, нет доводов, которые надо разыскивать, нет расширения . . . . . . . . завершать несовершенное, заполнять пробелы наполнителем . . . . этот возраст требует друга скорее для совета, чем для помощи . . . . завершать несовершенное, заполнять зияние, сглаживать неровные места . . . .
Разве ты не жаждал всех средств ораторов, их ловкости в опровержении, их таланта в расширении, их очарования в уклонении и не знаю какого рода прямой силы и могущества, что заключены в речи, — двигать и услаждать, отвращать и подстрекать, увещевать, примирять, воспламенять, успокаивать умы слушателей или завлекать их?
Затем, если порой, стеснённый непрерывными делами, ты не имел времени сочинить речь, разве ты не укреплял себя некими спешными, но ценными отдохновениями в виде занятий — собиранием синонимов, временами отысканием примечательных слов? так, чтобы перелагать периоды старых писателей и их члены по системе синонимов;5 делать изысканным то, что было обыденным, и свежим — то, что было замаранным, вставлять подходящий образ, ввернуть фигуру, украсить добрым старинным словом, придать налёт древности. Если ты презираешь всё это лишь потому, что выучил это, ты будешь презирать и философию по мере изучения.
Но это не те вещи, которые ты мог бы презирать: невзлюбить их, конечно, ты мог бы. Как в старину угрюмый Красс6 ненавидел смех, как в наше время здесь некий Красс7 прятался от дневного света, и опять-таки в наше время человек консульского ранга питал ужас к равнинам и пересекал Помптинскую равнину и многие другие места с закрытыми носилками . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .8 Но часто даже мудрейший из людей не знает, как говорить в стиле явно новом. Но обстоятельства так . . . . . . . . колодец там звучал бы менее вульгарно . . . . мысли неожиданные, для других же новые и прежде не употреблявшиеся. Тем большая опасность в мыслях, если они не умерены фигурами речи, употреблёнными скупо. Я, пожалуй, могу выразить свой смысл яснее греческими словами: τὰ καινὰ καὶ παράδοξα τῶν ἐνθυμημάτων9 . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . книга, которую ты прислал, — редкая. Знай же, что в этом одном пункте твоё красноречие хромает, как бы блистательно оно ни было.
Поэтому я снова и снова предостерегаю тебя, мой Марк, и умоляю помнить: всякий раз, как ты зачнёшь в своём уме поразительную мысль, обдумай её сам с собою, поверни и испробуй её с разными фигурами речи и обряди её в блистательные слова. Ибо есть опасность, что новое для слушателей и неожиданное может показаться смешным, если оно не украшено и не сделано образным.
Всё прочее в красноречии для тебя сглажено и прояснено. Ты умеешь отыскивать слова, умеешь правильно их расположить, когда они найдены, умеешь придать им подлинный налёт древности, и у тебя в изобилии весомейшие и благороднейшие мысли . . . . есть первое необходимое; как только они обнажены, их легко узнают и оставляют без внимания. Словом, ты мог бы увидеть, что ритора презирают и ни во что не ставят, тогда как диалектиков обхаживают и обходятся с ними со всяческим почтением, потому что в их умозаключениях всегда есть нечто тёмное и запутанное, и оттого выходит, что ученик всегда висит на своём наставнике и раб ему, удерживаемый накрепко своего рода вечными оковами.
Кто-нибудь скажет: «Ты-то, конечно, превыше всех прочих употребляешь изысканные и яркие слова». Нет, я употребляю обыкновенные и старые. Что же тогда? Если бы я не знал так много, я употреблял бы слова ещё хуже.
О красноречии 4
≈ 162 г. н. э.
Фронтон — Антонину Августу.