Б о́льшую часть твоей недавней речи, что до мыслей, я считаю превосходной, весьма немногое требовало изменения хотя бы в одно слово; некоторые части кое-где были недостаточно отмечены новизной выражения.1 Я счёл за лучшее написать тебе об этих пунктах подробно, ибо так ты тем легче рассмотришь их по отдельности и найдёшь время в них вникнуть, будучи, как ты есть, занят и самим исполнением, и утомлён прошлым исполнением весьма многих обязанностей.
Итак, я написал, чтобы сказать тебе, что я считаю превосходно сказанным тобою в твоём вступлении, и что, по моему мнению, нуждается в изменении. Не сомневайся, что то, что я напишу далее, будет написано в духе моей любви к тебе. Вся первая часть, стало быть, удивительно хороша, насыщена многими весомыми мыслями, среди которых выделяются . . . . в каковом роде Катон . . . . если скупо и с достоинством . . . . затем следует гораздо более весомая и суровая мысль, если . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . обстоятельства так вынуждают . . . . одно слово точное — «спутник», другое образное — «ремесленник». И нет никакой связи или родства между этими словами. Слух поэтому оскорблён присущим им контрастом, навязанным ему . . . . . . . . . . . . Саллюстий говорит . . . . «и тот, кто к тому же растратил своё наследие manu ventre pene».2 Видишь, сколь много достиг писатель сходством в форме слов, так что последнее слово, хотя оно далеко не скромно, не поражает как непристойное: по той причине, без сомнения, что два сходных слова ему предшествуют. Но если бы, напротив, он сказал слова так: quique pene bona patria laceraverat, то непристойность, присущая словам, была бы очевидна . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . должно недоставать расположения и отступления.
Уж ты-то, конечно, читал бы книгу своему философу;3 слушал бы в молчании, пока твой наставник её объясняет; кивками показывал бы, что понял его; пока другие читали, ты по большей части спал бы; слушал бы повторяемое пространно и часто: «Какова первая посылка? Какова вторая?»; при настежь открытых окнах слушал бы, как с натугой доказывают: «Если день, то светло». Затем ты удалялся бы без всякой заботы, как тот, кому нечего обдумывать или сочинять всю ночь напролёт, нечего читать наставнику, нечего говорить наизусть, не надо разыскивать слов, нет украшения ни единым синонимом, нет параллельного переложения греческого на наш язык. Против них4 тоже мой наставник Дионисий Тощий5 сочинил вполне искусную побасенку о споре между Лозой и Каменным дубом.
Лоза превозносилась над каменным дубом, потому что несла вкуснейший из всех плодов для пиров людей и алтарей Осириса, равно сладкий и для еды, и для питья. Затем, опять-таки, она была наряжена с бо́льшим тщанием, чем царственная Клеопатра, с бо́льшим вкусом, чем прекрасная Лаида. Так прекрасны были её ветви, что из них вились тирсы для Либера, венок для Силена и венчики для Нимф и Менад. А каменный дуб был груб, бесплоден, непривлекателен и никогда не производил ничего сколько-нибудь доброго или прекрасного, кроме желудей . . . . . . . . . . . .6 Теперь я нарочно заканчиваю вымыслами, чтобы, если я сказал что-нибудь слишком резкое, оно было смягчено, будучи смешано с вымыслами.
Фронтон — Луцию Веру
162 г. н. э.
Моему господину Веру Августу.
. . . .