Т ы услышишь от меня, мой Помпеян, истинное положение дела; и я просил бы тебя принять это от меня как правду. Почти год назад я взял ту речь «За вифинцев»1 в руки и принялся её перерабатывать. Я также дал тебе некоторые обещания насчёт этой речи, когда ты был в Риме в то время. И, право, если правильно помню, когда мы обсуждали риторические главы речи, я притязал, и с некоторой гордостью, что в той речи я весьма тщательно разобрал в доводах и опроверг предположение, основанное на обвинении в убийстве по поручению. Тем временем наступил более суровый, чем обыкновенно, приступ неврита, который оказался более упорным и докучливым, чем обычно. А я не могу уделять никакого внимания писанию или чтению писем, когда мои члены терзаются болью; и я никогда не отваживался предъявлять такое требование к своим силам. Когда философы, эти удивительные создания, говорят нам, что мудрец, даже если бы был заперт в быке Фаларида,2 всё же был бы счастлив, мне было бы легче поверить, что он был бы счастлив, чем что он был бы способен, запекаясь в меди, размышлять тем временем над вступлением или писать отточенные фразы.
Затем, когда после долгого промежутка я вернул себе здоровье, я предпочёл обратиться к другим делам. Я возненавидел ту речь и не постыжусь признаться в ненависти и отвращении . . . . . . . . Так речь вернулась ко мне домой после того, как я публично от неё отрёкся, и снова поселилась у меня . . . . . . . . . . . .
≈ 162 г. н. э.
Фронтон — Прецилию Помпеяну,3 привет.