ч тобы дети земли, как говорится, или, вернее, сточной канавы, расхватали добычу: чтобы столько богатства из сокровищниц Антонина было выброшено ради того, чтобы досталось этой избалованной протеже, кто бы она ни была, так что Эгатею1 не достанется ничего. Какие, однако, недружелюбные толки, какой ропот поднимутся, когда имущество будет рассеяно по Фальцидиеву закону? Та знаменитая нить жемчуга,2 о которой все толкуют, и все прочие украшения такой ценности — кто их купит? Если их купит твоя жена, скажут, что она набросилась на добычу и расхватала их за весьма малую цену и что тем меньше досталось наследникам по завещанию. Но ты скажешь: Фаустина не станет покупать эти украшения. Кто же тогда купит жемчуг, оставленный твоим дочерям? Ты ограбишь шеи своих дочерей, лишив их этого жемчуга, чтобы он украшал — чью же, спрошу я, зобатую глотку?
Неужели наследство Матидии не будет принято тобою? Неужели благороднейшая дама высочайшего ранга, величайшего богатства, особенно тебя заслужившая, так и умерла без завещания? Точный итог, стало быть, будет тот, что ты лишишь завещания ту, кому даровал всенародные похороны. Доселе в каждом без исключения деле ты выказывал себя судьёй справедливым, весомым и праведным. Неужели ты начнёшь с дела твоей жены — судить неправо? Тогда ты и впрямь будешь подобен огню, если опаляешь тех, кто ближе всего, а светишь тем, кто далеко.3
Император Марк Антонин — Фронтону
162 г. н. э.
Ответ моему наставнику.