. . . . Я присовокуплю несколько, быть может, неразумных и несправедливых замечаний, ибо я снова дам тебе отведать меня как наставника.1 А ты ведь знаешь, что вся эта братия наставников более или менее пуста и вздорна — красноречия маловато, а мудрости и вовсе нет! Ты, я уверен, потерпишь меня за то, что я вновь беру на себя моё стародавнее право и звание наставника.
Ибо признаюсь, что́ есть на деле: лишь одно могло бы случиться, чтобы причинить сколько-нибудь значительный урон моей любви к тебе, и это — если бы ты пренебрёг красноречием. И всё же я скорее предпочёл бы, чтобы ты им пренебрёг, чем возделывал его неправильным образом. Ибо что до того гибридного красноречия типа катаханны,2 привитого отчасти кедровыми орешками Катона,3 отчасти мягкими и лихорадочными сливами Сенеки, — его, по моему суждению, следует вырвать с корнем, нет, чтобы воспользоваться плавтовским выражением, с корня корней. Я знаю, что он человек, изобилующий мыслями, да, переливающийся ими через край; но я вижу, что мысли его идут рысцой, нигде не держат своего бега под шпорой вольным галопом, нигде не выказывают боя, нигде не метят в возвышенное: подобно Лаберию, он чеканит остроты-молнии, или, вернее, остроты-вспышки, а не остроты-изречения.
Неужели ты тогда полагаешь, что мог бы найти более весомые мысли и на ту же тему у твоего Аннея, чем у Сергия? Но (у Сергия)4 не столь ритмично — согласен; ни столь живо — это так; ни с таким звоном — не отрицаю. Но что, если одна и та же трапеза подана двоим, и один берёт поданные на стол маслины пальцами, подносит их к раскрытому рту, пропускает их между зубами для разжёвывания пристойным и подобающим образом, тогда как другой подбрасывает свои маслины в воздух, ловит их ртом и показывает пойманные, как фокусник свои камешки, кончиками губ. Школьники, конечно, рукоплескали бы этой ловкости, и гости были бы позабавлены, но один пообедает пристойно, а другой пожонглирует губами.
Ты скажешь, что есть в его книгах некоторые вещи, ловко выраженные, иные же и с достоинством. Да, ведь и серебряные монетки порой находят в сточных канавах; неужели мы из-за этого подрядимся чистить сточные канавы?5
Первый и самый предосудительный изъян в том складе речи — повторение одной и той же мысли в том или ином уборе, бессчётное число раз. Как актёры, когда танцуют, одетые в мантии, одной и той же мантией изображают то хвост лебедя, то кудри Венеры, то бич Фурии, так эти писатели наряжают одну и ту же мысль на тысячу ладов, размахивают ею, изменяют её, переряживают, одним и тем же лоскутом танцуют разные танцы, начищают одну и ту же мысль чаще, чем девицы свой душистый янтарь.
Надо ли что-нибудь сказать о фортуне? Ты найдёшь там целую галерею Фортун — Фортуны Анция, Пренесте, Фортуны-Покровительницы,6 Фортуны и банные, все Фортуны с крыльями, с колёсами, с кормилами.
Один зачин поэмы7 я приведу для примера от поэта того же времени и того же имени, Аннея, как и тот. В первых семи стихах в начале своей поэмы он не сделал ничего, кроме как перифразировал слова «Войны хуже гражданских». Сосчитай выражения, в которых он перебирает их на разные лады: «и беззаконию данное право» — выражение номер один; «обращая победоносные мечи, чтобы омочить их в крови собственного сердца» — вот и второе; «родню, ополчившуюся на родню» — это будет третье; «вину, что разделили все» — он отсчитывает своё четвёртое; «и знамёна, поставленные против знамён» — он громоздит вдобавок пятое; «орлов, у орлов вырванных» — вот шестое! да это труд Геркулеса; «и копья, нацеленные против копий» — седьмое! бычья шкура со щита Аякса. Да угомонишься ли ты, Анней? Или, если никогда не будет соблюдён ни конец, ни предел, отчего бы не прибавить заодно и трубы? И ты мог бы продолжить: «и пресловутый рёв рожков». Да, и присовокупить панцири, шлемы, пояса и всё снаряжение воина.
Аполлоний, однако, — ибо зачины Гомера не равно искусны, — Аполлоний, говорю я, написавший «Аргонавтику», описывает пять совершенно различных фактов внятно в пяти строках: κλέα φωτῶν8 — герои, что отплыли; οἶ Πόντοιο κατὰ στόμα — путь, которым они отплыли; βασιλῆος ἐφημοσύνῃ Πελίαο — по чьему велению они отплыли; χρυσεῖον μετὰ κῶας — за каким исканием они отплыли; ἐύζυγον ἤλασαν Ἀργώ — корабль, на котором их несло.
Эти писатели, как риторы, так и поэты, делают как раз то, что обыкновенно делают арфисты, которые подолгу задерживаются со множеством разнообразных интонаций на каком-нибудь одном гласном из «Ино» или из «Аэдоны».9
Что сказать о скудости и неряшливости в словах? Что о словах, ритмически расположенных и изнеженно-плавных? . . . . . . . . . . . . и из неприязни смотри критическим оком на этот вид жеманства. В публичной речи тебе нужно пользоваться щитом Ахилла, а не размахивать маленьким щитком и не делать ложных выпадов поддельными сценическими копьями. Вода брызжет изящнее из маленьких трубок, чем из облаков . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
. . . .10 Ты сказал «созвучные глаза».11 Какое рукоплескание, удвоенное! ибо оба слова были явно отысканы и найдены; и, найдя слово, ты превосходно умел употребить его с осторожностью. О заиках12 говорят, что у них затруднение в речи, и противоположное — о речи свободной и беспрепятственной: гораздо лучше, ясно, было твоё «развязанный язык». И я думаю, что ты обратился к тому же самому месту за выражением, «взятым от противного», — что, поскольку речь заик несовершенна, можно было сказать о совершенной речи. Что ты этого не знал . . . .13 когда ты сказал «созвучные глаза» . . . .14 это место порицают . . . . (потому что слово имеет разнообразное) значение: Феодор называет это «методом от синонимов».15 Ибо греки выражают «соглашаться», «подходить», «годиться», «гармонировать» термином ἡρμόσθαι (быть прилаженным).
Я не сомневаюсь, что ты пересмотрел и другие слова. Ибо как у того, кто косит, глаза не под пару, ты мог бы назвать их равными или неравными, эти согласными, те несогласными; но «созвучные» было гораздо лучше.
Быть может, ты скажешь: что есть в моих речах вычурного, что искусственного, что тёмного, что залатанного пурпуром, что напыщенного или порченого? Пока ничего;16 но я боюсь . . . . . . . . . . . . . . . . . .17
Я хвалю поступок Цензора,18 который закрыл игорные дома, потому что сам, по его словам, проходя той дорогой, едва мог соблюсти своё достоинство настолько, чтобы удержаться от пляски под звук кастаньет или кимвалов. Затем, кроме того, в том роде красноречия19 есть много вещей, не лишённых сходства с подлинной вещью, если не вглядываться внимательно. «Беззаконию данное право», — говорит Марк Анней; с другой стороны, Саллюстий: «всё право — у того, кто сильнее».
Некий галльский ритор,20 когда македоняне по смерти Александра от болезни обсуждали,21 не разрушить ли им до основания и Вавилон, говорит: «А что, если вы наймёте львов делать вашу работу?» Грандиозно к тому же он22 восклицает в своём заключении, употребляя то же слово, что и Энний: «Вами, граждане, совершён, совершён труд непревзойдённый. Это Тибр, о тускиец,23 это Тибр, который ты велишь запереть: река Тибр, господин и владыка всех окрестных вод».24 Энний говорит: «Свершилось: после разлива своего ныне, на месте сдержанный, остановился тот поток, что царь всех рек, который под Овилиями25 (течёт)».
Нужно умение, чтобы отличить залатанное платье от целого. Поэтому самый безопасный путь — избегать всех таких цитат. Легко поскользнуться на льду.
Один твой эдикт, помнится, я приметил, в котором ты рискованно написал то, что было бы недостойно даже какой-нибудь скверной книги. Эдикт начинается: «Чтобы процветала на своих наделах26 нетронутая юность». Что это, Марк? То, что ты хочешь сказать, без сомнения, — что ты желаешь видеть италийские города снабжёнными обильным запасом молодых людей. Что делает florere [процветать] в первой строке и как первое слово? Что значит «нетронутая27 юность»? К чему эти перестановки и околичности? Другие изъяны подобного рода обнаруживаются в том же эдикте. Возвращайся лучше к словам подходящим, уместным и сочным собственным соком. Чесотку и паршу подхватывают от книг такого рода.28 Держись старой чеканки. Монеты свинцовые и порченого металла всякого рода чаще встречаются в наших недавних выпусках, чем в архаических, что отчеканены именами Перперны или Требания29 . . . . Что же тогда? Неужели мне не предпочесть для себя монету Антонина, Коммода30 или Пия? Те старые слова запятнаны, осквернены, обесцвечены и в пятнах, да, в большем числе пятен, чем передник кормилицы. Поэтому нужно всё твоё старание, чтобы сделать твой язык, по возможности, ходячей монетой; будь всегда начеку, отыскивая какое-нибудь слово — не тобою отчеканенное, ибо это, право, нелепость, а употреблённое тобою изящнее, или уместнее, или удачнее, чем другими.31
Саллюстий говорит: «Такое благоговейное почтение32 и любовь питали наши предки к италийскому племени». Это слово antiquitas [древность; здесь — «глубокое почтение»] часто употребляется, но нигде не применяется в том смысле,33 и потому не вполне правильно. Ибо обыкновенно говорят, что предпочтительное есть antiquius. Отсюда, без сомнения, Саллюстий и вывел своё употребление самого antiquitas; и, поскольку слово менее обиходное и менее ясно, он истолковал его посредством следующего слова — antiquitatis curaeque.
Таким образом . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . В устах народа слова такого рода доселе всегда были в ходу; Акций, Плавт, Саллюстий очень часто, даже изредка Цицерон (употребляют их) . . . .34
От Луция Вера — Фронтону
163 г. н. э.
Моему наставнику, привет.
. . . .35