Я воздержался от того, чтобы самому рассказывать тебе обо всём, что необходимо было исправить или предусмотреть вовремя, или быстро уврачевать, или тщательно устроить.1 Сделай скидку на мою щепетильность, если, скованный неотложными заботами, я сперва занялся делом, что было под рукою, и, рассчитывая на твою добродушную ко мне снисходительность, тем временем оставил писание. Прости мою опору на нашу любовь, если я уклонился от того, чтобы описывать мои меры подробно, подверженные, как они были, ежедневным переменам, и пока исход был ещё сомнителен и всякий прогноз ненадёжен. Прими, умоляю тебя, причину столь законной отсрочки. Почему же тогда писать другим чаще, чем тебе? Чтобы коротко себя оправдать: потому что, по сути, не делай я так, они гневались бы, ты простил бы; они перестали бы писать, ты докучал бы мне; им я воздавал долг за долг, тебе же был должен любовь за любовь. Или ты желал бы, чтобы я и тебе писал письма неохотно, ворча, наспех, по необходимости, а не по выбору? «Почему же, — скажешь ты, — не по выбору?» Потому что даже и теперь не достигнуто ничего такого, чтобы заставить меня пожелать пригласить тебя разделить радость. Я не желал, признаюсь, делать столь дорогого мне человека, и того, кого я хотел бы видеть всегда счастливым, соучастником тревог, которые днём и ночью делали меня совершенно несчастным2 и едва не довели до отчаяния в успехе. И, право, не желал я и иного — чувствовать одно, а изрекать другое. Что, Луцию притворяться перед Фронтоном! у которого, не колеблясь скажу, я научился простоте и любви к правде куда прежде, чем урокам изящного слога. Право, и по уговору, что давно существует между нами, я думаю, что достаточно вправе получить прощение. Во всяком случае, когда, несмотря на повторные мои призывы, ты ни разу не написал, мне было жаль, клянусь небом, но, помня наш уговор, я не гневался. Наконец, к чему говорить больше, чтобы я не казался скорее оправдывающимся, чем умоляющим тебя? Я был виноват, признаю это; и притом перед последним, кто это заслужил: и это я тоже признаю. Но ты должен быть лучше меня. Я претерпел достаточно наказания, во-первых, в самом том факте, что я сознаю свою вину, затем потому, что, тогда как лицом к лицу я мог бы снискать твоё прощение в одно мгновение, я должен теперь, разлучённый с тобою столь широкими землями, терзаться тревогой столько месяцев кряду, пока ты не получишь моё письмо и я не получу обратно твой ответ. Я представляю тебе как просительницу в мою пользу саму человечность, ибо даже погрешить — человечно, и особое преимущество человека — прощать . . . .34
Фронтон — Марку
163 г. н. э.
Моему господину Антонину Августу.