Х отя я приеду к тебе завтра, я всё же не могу удержаться, мой дражайший Фронтон, чтобы не написать какой-нибудь ответ, пусть и пустячный, на письмо столь дружеское, столь отрадное, столь удачное, как твоё. Но что мне полюбить первым? за что первым почувствовать благодарность? Не упомянуть ли мне прежде всего вот о чём: что ты, при всей твоей занятости столь важными трудами дома и не менее важными делами вне его, всё же поставил себе за правило навестить нашего друга Юлиана1 главным образом — ибо я был бы неблагодарен, если бы этого не сознавал — ради меня. Но, скажешь ты, в этом не так уж много. И всё же это выходит немало, если присчитать всё остальное: твоё столь долгое там пребывание, столь затянувшийся разговор, и притом разговор обо мне или о чём-нибудь, что подбодрило бы его в болезни, то, что ты сделал больного покойнее самому с собою, а друга — более дружественным ко мне; затем, опять-таки, то, что ты подробно расписал мне всё это, сообщив в своём письме желаннейшие вести о самом Юлиане, добрейшие слова, спасительнейшие советы! Зачем мне пытаться притворяться перед тобою в том, чего, что бы я ни делал, я никогда не могу утаить? Во всяком случае, сам тот факт, что ты написал мне столь длинное письмо, тогда как я должен был приехать к тебе завтра, — вот это, признаюсь, было для меня отраднее всего; в этом я почёл себя блаженнейшим из всех людей, ибо этим ты выказал мне самым приметным и самым сладостным образом, как высоко ты меня ставишь и как велико твоё доверие к моей дружбе. Что мне сказать ещё, кроме того, что я люблю тебя заслуженно? Но почему я говорю «заслуженно»? О, если бы я мог любить тебя так, как ты заслуживаешь! Да, и вот почему я часто, когда тебя нет рядом, полон гнева и негодования против тебя — потому что ты делаешь невозможным для меня любить тебя так, как я хочу, то есть чтобы душа моя следовала за твоею любовью до самой её высшей вершины.
Что касается Герода, продолжай, прошу тебя, то, о чём говоришь: как выражается наш Квинт2, бери упорным упорством. Герод тебя любит, и я делаю всё, что могу, с той стороны, и, конечно, тот, кто тебя не любит, и глазами не видит, и сердцем не разумеет; об ушах я и не говорю, ибо уши всех слушателей прошли под ярмо и стали рабами твоего голоса. Мне этот день кажется и будет казаться длиннее весеннего дня, а грядущая ночь — томительнее зимней ночи. Ибо как я страстно желаю приветствовать моего Фронтона, так я и жажду превыше всего обнять сочинителя этого последнего письма.
Я написал это тебе наспех, потому что Мециан3 торопил, да и следовало, чтобы твой брат вернулся к тебе вовремя. Поэтому умоляю тебя, если найдёшь здесь какой-нибудь солецизм, или путаницу мысли, или нетвёрдую букву, отнеси это на счёт спешки. Ибо, хотя я отчаянно люблю тебя как друга, в то же время я не должен забывать, что мне следует выказывать наставнику не меньше почтения, чем другу — любви. Прощай, мой Фронтон, дражайший и превыше всего сладчайший для меня.
«Сота»4 Энния, которую ты вернул, кажется, на более чистой бумаге, в более изящном томе и переписана более красивым почерком, чем прежде. Пусть Гракх5 побудет при бочке с молодым вином, пока мы не придём. Нет опасности, что Гракх тем временем перебродит6 вместе с вином. Будь всегда здоров, моя сладчайшая душа.
Марк Аврелий — Фронтону
≈ 140–143 гг. н. э.
Своему наставнику — его собственный Цезарь.