Ч то мне сказать достойного о моём злосчастии, или как должным образом обрушиться на эту жесточайшую необходимость, которая держит меня здесь пленником с сердцем столь встревоженным и скованным таким великим опасением и не даёт мне тотчас бежать к моему Фронтону, к моей прекраснейшей из душ, прежде всего — быть с ним в такое время, когда он так нездоров, сжимать его руки и, наконец, насколько это возможно без боли, размять саму бедную ногу, согреть её в ванне и поддержать его, когда он ступает? И ты называешь меня другом — меня, который не отбрасывает все помехи и не летит сломя голову к тебе? Я, право, более хром, чем ты, с этой моею робостью или, вернее, ленью. О, что до меня самого — что мне сказать? Я боюсь сказать что-нибудь, чего тебе не хотелось бы слышать, ибо ты ведь всегда всячески старался своими шутливыми выходками и остроумнейшими словами отвлечь мой ум и показать мне, что можешь сносить все свои недуги с невозмутимой твёрдостью. Но куда девалась моя твёрдость, я не знаю, разве что она каким-то таинственным образом там, у тебя. Ради всего святого, постарайся со всем самоотречением и всем воздержанием стряхнуть с себя этот приступ, который ты-то, конечно, можешь переносить со своим обычным мужеством, но для меня это худшее и тягчайшее из испытаний.
Напиши и сообщи мне скорее, умоляю тебя, на какие воды ты едешь и когда, и как ты теперь себя чувствуешь, и снова приведи в движение мой дух в груди. Тем временем я буду носить с собою твоё письмо, несмотря на его печальное содержание. Прощай, мой отраднейший Фронтон; и всё же мне следовало бы выразиться правильнее так — ибо «быть здоровым», конечно, всегда твоё желание: о вы, добрые боги, что повсюду, даруйте, умоляю вас, здоровье моему Фронтону, дражайшему мне и отраднейшему; пусть он всегда будет здоров крепким, бодрым, здоровым телом; пусть он будет здоров и сможет быть со мною. Очаровательнейший из людей, прощай.
143 г. н. э.
Фронтон — своему Цезарю.