С коль без конца, Цезарь, твоя любовь к этому твоему Фронтону, что при всём твоём красноречии слов едва хватает, чтобы вполне выразить твою любовь и изложить твоё доброжелательство. Что, спрашиваю я тебя, может быть удачливее, что счастливее, чем я один, кому ты шлёшь такие пламенные письма? Мало того — и это свойственно влюблённым, — ты желаешь бежать, да, лететь ко мне.
Госпожа, твоя мать, временами в шутку говаривает, что завидует мне, оттого что ты меня так любишь. Что было бы, прочитай она это твоё письмо, в котором ты даже умоляешь богов и призываешь их обетами о моём здоровье? О, счастлив я! препоручённый твоими устами богам! Может ли, думаешь, какая-нибудь боль проникнуть в моё тело или душу, чтобы перевесить столь великую отраду? . . . . ура! Больше я не чувствую никакой боли, никакого недомогания: я цел, я здоров, я скачу от радости; куда ты пожелаешь, туда приду; куда ты пожелаешь, туда побегу. Поверь мне, когда я говорю, что был так упоён отрадою, что не мог сразу ответить на твоё письмо; но то письмо, которое я уже написал в ответ на твоё предыдущее, я тебе отправил. Однако второго гонца я придержал, чтобы оправиться от радости. И вот ночь прошла, уже настал второй день, который уже почти на исходе, а я всё ещё не нахожу, что и как написать тебе в ответ. Ибо какие мои признания могли бы быть выражены слаще, что — подкупительнее, что — любовнее, чем твои ко мне? И потому я радуюсь, что ты делаешь меня неблагодарным и ставишь должное воздаяние выше моих сил, ибо, как обстоит дело, твоя привязанность ко мне так велика, что я едва ли смогу превзойти твою любовь.
Поэтому, чтобы дать какой-то повод для более длинного письма, позволь спросить тебя: за какую мою заслугу ты меня так любишь? Какое столь великое благодеяние оказал тебе твой Фронтон, чтобы ты выказывал ему такую привязанность? Отдал ли он за тебя и твоих родителей свою жизнь? Встречал ли он опасности вместо тебя, тебя замещая? Был ли он верным правителем какой-нибудь провинции? Командовал ли войском? Ничего подобного. Даже тех повседневных обязанностей при твоей особе он исполняет не больше других; нет, он, если хочешь правду, довольно нерадив. Ибо он не толпится у твоего дома на рассвете, не свидетельствует тебе почтение ежедневно, не сопровождает тебя повсюду, не держит тебя постоянно в поле зрения. Так позаботься же о том, чтобы, если кто спросит тебя, почему ты любишь Фронтона, у тебя был наготове лёгкий ответ.
И всё же нет ничего, что нравилось бы мне больше, чем то, что для твоей любви ко мне нет никакой причины. Ибо мне кажется вовсе не любовью то, что вырастает из разума и зависит от действительных и определённых причин: под любовью я понимаю такую, что случайна, свободна и не подчинена никакой причине, зачата порывом, а не рассудком, что не нуждается в услугах для своего возгорания, как огонь — в поленьях, но пылает самозарождённым жаром. Для меня дымящиеся гроты Бай лучше твоих банных топок, в которых огонь разводится ценою затрат и дыма, а вскоре гаснет. А вот природное тепло первых разом и чисто, и вечно, столь же отрадно, сколь и даровое. Точно так же твоя рассудочная дружба, поддерживаемая услугами, нередко означает дым и слезящиеся глаза: ослабь свои усилия хоть на миг — и они гаснут; но любовь случайная вечна и пленительна.
Опять-таки, дружба, добытая заслугой, не имеет такого роста и такой прочной ткани, как любовь внезапная и с первого взгляда. Так в плодовых садах и огородах рост кустарников, выращенных и поливаемых рукою, не таков, как у дуба, ели, ольхи1, кедра и сосны на их родных холмах, которые, взойдя самосевом и встав без плана и без порядка, ничем не обязаны труду или услугам садовника, а вскармливаются ветром и дождём.
Поэтому та твоя любовь, незасаженная и взошедшая без причины, будет, я надеюсь, неуклонно расти вместе с кедрами и дубами; тогда как, если бы её лелеяли по причине оказанных услуг, она не переросла бы миртов и лавров, которые имеют достаточно аромата, но слишком мало силы. Словом, любовь самопроизвольная настолько же выше любви, заслуженной службою, насколько фортуна выше разума.
Но кто же не знает, что разум — это название для человеческого суждения, тогда как Фортуна — богиня и первая из богинь? что храмы, капища и святилища посвящены Фортуне2 по всему свету, а Разуму нигде не освящено ни изображения, ни алтаря? Стало быть, я не могу ошибаться, предпочитая, чтобы твоя любовь ко мне родилась скорее от фортуны, чем от разума.
В самом деле, разум никогда не сравнится с фортуной ни в величии, ни в полезности, ни в достоинстве. Ибо ни пирамиды свои, воздвигнутые рукою и разумом, ты не можешь поставить вровень с холмами, ни акведуки — с реками, ни водоёмы — с источниками. Опять-таки, разум, что направляет наши поступки, зовётся мудростью, прозрение же провидца именуется прорицанием. И нет никого, кто скорее доверился бы мудрейшей из женщин, чем оракулам Сивиллы. К чему всё это клонится? К тому, чтобы показать, что я прав, предпочитая быть любимым по наитию и случаю, а не по разуму и моей заслуге. Поэтому, даже если и есть какая-нибудь достаточная причина для твоей любви ко мне, умоляю тебя, Цезарь, давай приложим усердные старания, чтобы скрыть её и не замечать. Пусть люди сомневаются, рассуждают, спорят, гадают, ломают голову над происхождением нашей любви, как над истоками Нила.
Уже около четырёх часов, и твой гонец ворчит. Так что моему письму пора кончаться. Мне, право, гораздо лучше, чем я ожидал; я вовсе отказался от мысли о водах. Нежно люблю тебя, мой господин, слава нашего века, моё величайшее утешение. Ты скажешь: «Неужели больше, чем я люблю тебя?» Я не настолько неблагодарен, чтобы дерзнуть это сказать. Прощай, Цезарь, и родители твои тоже, и развивай свои способности в полной мере.
Байи, 143 г. н. э.
М. Цезарь — своему наставнику Фронтону, привет.