Выслушай теперь весьма немногие доводы в пользу бодрствования против сна1; и всё же, думается мне, я повинен в сговоре, ибо держу сторону сна день и ночь без перерыва: я не покидаю его, и он вряд ли покинет меня, такие мы закадычные друзья. Но я надеюсь, что он, может быть, обидится на моё обвинение и оставит меня на малое время, и даст мне наконец возможность посидеть за полночным трудом. Теперь — к тонким доводам; из коих2 мой первый будет вот какой, по поводу которого, если ты скажешь, что я взял себе тему полегче, обвиняя сон, чем ты, который его хвалил, — ибо кто, скажешь ты, не может легко выдвинуть обвинение против сна? — я возражу так: что легко обвинить, то трудно хвалить; что трудно хвалить, то не может служить никакой полезной цели.
Но оставлю это. Покамест, раз мы пребываем в Байях, в этом нескончаемом лабиринте3 Улисса, я возьму у Улисса немногое, что относится к моему предмету. Ведь он, конечно, не потратил бы двадцать лет, чтобы добраться до отечества,4 и не блуждал бы так долго вокруг той пучины, и не прошёл бы через все прочие приключения, из которых складывается «Одиссея», если бы тогда сладкий сон не объял его усталых членов.5 И всё же на десятый день показалась родная земля6 — но что сделал сон?
Злой умысел моих товарищей взял верх: Мешок они раскрыли, и наружу рванулись ветры; Свирепый шквал подхватил и унёс их в море, рыдающих от горя, прочь от родного берега.7
Что опять-таки случилось у острова Тринакрия?8
Ни ветры сладкий сон на веки мне не пролили: Еврилох товарищам дурной подал совет.9
После, когда быков Гелиоса и тучные стада . . они закололи и освежевали . . и сожгли бёдра и съели мясо,10 что тогда Улисс, пробудившись?
Рыдая, я воззвал ко всем богам в выси, что, безжалостные, мне на погибель навеяли сон.11
Однако сон не дал Улиссу долго узнавать родную землю, от которой он жаждал увидеть, как взвивается ввысь хотя бы дым.12
Теперь я оставляю сына Лаэрта ради сына Атрея. Ибо та поспешность, которая обольстила последнего и привела к поражению и разгрому стольких легионов, несомненно проистекла из сна и сновидения.
Опять-таки, когда поэт хочет похвалить Агамемнона, что он говорит? —
Тогда никто не увидел бы богоравного Агамемнона спящим —13
а когда он порицает? —
Не должно мужу совета спать всю ночь напролёт,14
стихи, которые некий славный оратор15 однажды истолковал странным образом.
Теперь я перехожу к нашему другу Квинту Эннию, который, как ты говоришь, почерпнул из сна и сновидения16 своё первое вдохновение к писанию. Но, право же, если бы он никогда не пробудился ото сна, он никогда не поведал бы своего сна.
От него перейдём к пастуху Гесиоду, который, как ты говоришь, стал поэтом во сне. Но я ведь помню, как когда-то в школе читал:
Когда на тропе быстрого коня он вёл своих овец на пастбище, Гесиода однажды встретил в пути сонм Муз.17
Встретил — видишь, что это подразумевает? Да то, что он шёл пешком, когда Музы его встретили.
Что опять-таки ты думаешь о том, о чём его красноречивейший заступник говорит что? —
Сладкий сон без сновидений, подобие смерти.18
Довольно этих пустяков, которым я предался скорее из любви к тебе, чем из собственной веры в это. Теперь, как следует выбранив сон, я отправляюсь спать, ибо всё это я растянул для тебя вечером. Надеюсь, сон мне за это не отплатит.
143 г. н. э.
Фронтон — своему господину Марку Цезарю.