С коль велико твоё благоволение ко мне самому, я давно уже, клянусь Геркулесом, прекрасно знаю, но что меня поражает . . . .1 лучший из ораторов, — это что в столь избитом и затасканном предмете ты можешь найти что сказать нового и достойного твоих способностей. Но, без сомнения, само желание — огромное подспорье для того, что ты так хорошо умеешь. Ничто не могло бы быть действеннее твоих мыслей, ничто — лестнее, и притом без всякой жертвы здравым смыслом, чем их выражение у тебя. Ибо я не стану повинен в том, чтобы лишить тебя законной похвалы из страха высокомерно хвалить похвалу самому себе. Ты исполнил свой долг приятно и безупречно, за что, помимо всякого вопроса о предмете, заслуживаешь всяческой чести. Но что до того, чтобы открыть мне твой ум, — в этом отношении оно сделало немного, ибо я и так прекрасно знал, что ты всегда будешь толковать всякое моё слово и дело в самом благоприятном смысле. Прощай, мой Фронтон, мой очень дорогой друг.
Та часть твоей речи, которую ты любезнейше посвятил чествованию моей Фаустины,2 показалась мне столь же правдивой, сколь и красноречивой. Ибо вот простая правда: клянусь небом, я скорее жил бы с нею на Гиаре,3 чем во дворце без неё.
143 г. н. э.
Марк Цезарь — своему консулу и наставнику.