П исали ли когда-нибудь древние греки что-либо столь хорошее,1 право, пусть судят те, кто знает; что до меня, то, осмелюсь сказать, нигде у Марка Порция я не приметил инвективы столь совершенной, как твоя похвала. О, если бы моего господина можно было восхвалить вдоволь, то, конечно, он был бы вдоволь восхвалён тобою. Этого в наши дни не делается. Легче было бы соперничать с Фидием, легче с Апеллесом, легче, наконец, с самим Демосфеном или самим Катоном, чем с этой совершенной и отточенной речью. Никогда я не читал ничего столь изысканного, столь классического, столь отшлифованного, столь латинского. О, счастлив ты, что наделён таким красноречием! О, счастлив я, что нахожусь в руках такого наставника! Какие продуманные мысли! Какое стройное расположение! Какое изящество! Какое остроумие! Какая красота! Какой слог! Какой блеск! Какая тонкость! Какое очарование! Какое искусное мастерство! Какое всё! Жизнью клянусь, но когда-нибудь тебе следует получить жезл2 в руку, диадему вокруг чела, трибунал под ноги: тогда глашатай вызвал бы всех нас — да что я говорю «нас»? я разумею всех твоих учёных людей и твоих красноречивых — одного за другим ты подзывал бы их своим жезлом и наставлял бы словами твоих уст. Что до меня, я никогда не страшился этих наставлений; у меня более чем достаточно причин ступить в твою школу.3
Я пишу это тебе в величайшей спешке, ибо что за нужда в более длинном письме от меня, когда я посылаю тебе столь милостивое письмо моего господина? Прощай же, слава римского красноречия, гордость своих друзей, человек выдающийся,4 отраднейший из людей, достопочтеннейший консул, сладчайший наставник.
Впредь будь поосторожнее, не рассказывай столько небылиц, особенно в сенате, обо мне. Эта твоя речь «ужасно»5 хорошо написана. О, если бы я мог целовать твою голову за каждый её заголовок! Ты совершенно затмил всех прочих. Когда эта речь у нас перед глазами, тщетно наше учение, тщетен наш труд, тщетны наши усилия. Будь всегда здоров, сладчайший из наставников.
Фронтон — Домиции Луцилле
143 г. н. э.
Матери Цезаря.