Е сли после бессонных ночей, на которые ты жалуешься, к тебе вернётся хоть какой-то сон, умоляю тебя, напиши мне и, главное, умоляю тебя, береги своё здоровье. И спрячь куда-нибудь, зарой этот «топор Тенедоса»,1 который ты держишь над нами, и ни в коем случае не отказывайся от своего намерения вести дела в суде, иначе вместе с твоими устами пусть умолкнут и все остальные.
Ты говоришь, что сочинил кое-что по-гречески,2 что нравится тебе едва ли не больше всего написанного тобой. Не ты ли тот, кто так отчитал меня за то, что я пишу по-гречески? Однако теперь я должен, больше чем когда-либо, писать по-гречески. Спрашиваешь почему? Я хочу испытать, не придёт ли мне на помощь скорее то, чему я не учился, раз то, чему я учился, оставляет меня в беде. Но, если бы ты вправду любил меня, ты послал бы мне тот новый отрывок, которым так доволен. Однако я читаю тебя здесь наперекор тебе, и, право, лишь это одно — моя жизнь и опора.
Кровавую тему ты мне прислал. Я ещё не прочитал отрывок из Целия, который ты прислал, и не прочту, пока сам, со своей стороны, не соберусь с мыслями. Но моя речь о Цезаре3 держит меня в своих загнутых когтях. Теперь, как никогда прежде, я понимаю, что за труд — округлить и отделать4 три или пять строк и не торопиться при письме. Прощай, дыхание моей жизни. Как мне не пылать любовью к тебе, написавшему мне так, как ты написал! Что мне делать? Я не могу остановиться. В прошлом году именно в этом самом месте5 и в это самое время мне довелось сгорать от страстной тоски по матери. В этом году ты разжигаешь во мне эту тоску. Госпожа6 шлёт тебе привет.
Фронтон — Марку Аврелию, Цезарю
≈ 139 г. н. э.