Я получил от тебя сразу два письма.1 В одном из них ты бранил меня и указал, что я небрежно построил одну фразу; в другом же ты старался ободрить мои усилия похвалой. И всё же клянусь тебе своим здоровьем, здоровьем моей матери и твоим, что именно первое письмо доставило мне большее удовольствие и что, читая его, я снова и снова восклицал: о, как я счастлив! «Неужели ты так счастлив, — скажет кто-нибудь, — оттого что у тебя есть учитель, который показывает, как написать изречение ловчее, яснее, короче, изящнее?» Нет, не в этом причина, по которой я называю себя счастливым. В чём же тогда? В том, что я учусь у тебя говорить правду.2 Это дело — говорить правду — как раз и есть то, что так трудно богам и людям: ведь нет оракула столь правдивого, чтобы не содержать в себе чего-нибудь двусмысленного, кривого или запутанного, чем неосторожный может быть пойман и, истолковав ответ в свете собственных желаний, осознаёт его обманчивость лишь тогда, когда время ушло и дело сделано. Но это выгодно, и явно принято извинять такие вещи попросту как благочестивый обман и заблуждение. Твои же придирки или твои направляющие поводья — что бы это ни было — сразу указывают мне путь, без хитрости и притворных слов. И потому я должен быть благодарен тебе за то, что ты прежде всего учишь меня одновременно говорить правду и слышать правду. Стало быть, причиталась бы двойная отплата, а ты будешь стараться сделать так, чтобы я не мог её внести. Если ты не примешь никакой отплаты, то как мне воздать тебе тем же, если не послушанием? Однако, неверный самому себе, я предпочёл, чтобы ты, движимый чрезмерной заботой . . . . поскольку те дни у меня были свободны, у меня была возможность . . . . сделать хорошую работу и сделать много выписок . . . . Прощай, мой добрый наставник, мой лучший из наставников. Я радуюсь, лучший из ораторов, что ты так стал моим другом. Госпожа3 шлёт тебе привет.
Марк Аврелий — Фронтону
≈ 139 г. н. э.
Здравствуй, мой лучший из наставников.