Р ассуждение о любви1
Это уже третье письмо, возлюбленный Мальчик, что я посылаю тебе на одну и ту же тему: первое — рукою Лисия, сына Кефала, второе — Платона, философа,2 а третье — рукою этого чужестранца, чья речь немногим лучше варварской, но что до рассудительности, то, как я думаю, она не вовсе лишена проницательности. И пишу я теперь, нисколько не посягая на те прежние писания, а потому не пренебрегай этим рассуждением как повторяющим уже сказанное. Но если настоящий трактат покажется тебе длиннее тех, что были присланы прежде через Лисия и Платона, пусть это будет тебе доказательством, что я в красивых словах могу притязать на то, что в словах не стеснён. А теперь тебе предстоит рассудить, не менее ли мои слова истинны, чем новы.
Без сомнения, о Мальчик, ты с самого начала моего рассуждения захочешь узнать, как это я, не будучи влюблён, с таким рвением жажду того же самого, что и влюблённые. Поэтому я прежде всего расскажу тебе, как это так. Кто бы ни был влюблён сколь угодно сильно, он, клянусь Зевсом, наделён не более острым зрением, чем я, невлюблённый, — а я способен различить твою красоту не хуже всякого другого, да, гораздо точнее, осмелюсь сказать, чем даже твой влюблённый. Но, как мы видим на примере больных лихорадкой и тех, кто хорошенько потрудился в гимнасии, один и тот же исход проистекает из разных причин. Оба они жаждут пить: один — от своего недуга, другой — от упражнений. Выпало и мне страдать неким подобным недугом от любви . . . . . . . . 3
Но ко мне ты не приблизишься себе на погибель и не сблизишься со мной во вред, а лишь ко всякой своей выгоде. Ведь скорее именно невлюблённые приносят пользу прекрасным юношам и оберегают их — как растениям полезны воды. Ибо ни источники, ни реки не влюблены в растения, но, подходя к ним и протекая мимо, заставляют их цвести и наливаться силой. Деньги, данные мною, ты вправе был бы назвать даром, а данные влюблённым — платой по счёту. И дети пророков говорят, что и богам из жертв благодарственное приношение угоднее искупительного, ибо одно приносится благополучными ради сохранения и обладания их благами, другое — несчастными ради отвращения бед. Пусть этого будет довольно сказано о том, что полезно и благотворно как тебе, так и ему.
Но если справедливо, чтобы он получал помощь от тебя . . . . ты утверждаешь это на прочном основании . . . . ты выстроил эту любовь к нему и измыслил фессалийские приворотные чары . . . . . . . . . . . . из-за его ненасытного желания . . . . разве что ты явно поступил дурно.4
И не упускай из виду того, что тебе самому наносится обида и немалое оскорбление в том, что все люди знают и открыто говорят о тебе так, будто он твой любовник; и потому, наперёд и ещё прежде, чем ты повинен в чём-либо подобном,5 ты несёшь упрёк в том, будто виновен. Вследствие этого большинство граждан зовут тебя любимчиком этого человека; но я сохраню твоё имя незапятнанным и неприкосновенным. Ибо, что до меня, ты будешь зваться Прекрасным,6 а не Любимчиком. Если же другой пользуется этим именем как своим по праву, потому что желание его сильнее, пусть знает, что желание его не сильнее, а назойливее. Однако мух и комаров мы потому особенно и отмахиваем и отгоняем, что они налетают на нас самым наглым и назойливым образом. Именно это и заставляет дикого зверя пуще всего избегать охотника, а птицу — птицелова. И в самом деле, все животные больше всего сторонятся тех, кто особенно подстерегает и преследует их.
Но если кто-то думает, что красота больше прославляется и почитается благодаря своим поклонникам, он совершенно заблуждается. Ведь вы, прекрасные, через своих поклонников рискуете тем, что ваша красота не вызовет у слушателей доверия, а через нас, невлюблённых, вы прочно утверждаете свою славу красоты. Во всяком случае, если бы кто-нибудь, никогда тебя не видевший, стал расспрашивать о твоей наружности, он поверил бы моим похвалам, зная, что я не влюблён; а другому он не поверил бы, как хвалящему не по правде, а из любви. Поэтому все, кто увечен, безобразен или уродлив, естественно молили бы себе поклонников, ибо не нашли бы иных, кто стал бы за ними ухаживать, кроме тех, кто подходит к ним в безумии и под гнётом любви; ты же, при такой твоей красоте, не извлечёшь из поклонника никакой большей выгоды. Ведь невлюблённые нуждаются в тебе не меньше, чем они. И в самом деле, для тех, кто по-настоящему прекрасен, поклонники столь же бесполезны, как льстецы для тех, кто заслуживает похвалы. Это моряки, кормчие, начальники военных кораблей и купцы, и те, кто иными способами странствует по морю, придают морю достоинство, славу, честь, прибыль и украшение, — а не дельфины, помилуй бог, которые только в море и могут жить; но прекрасных мальчиков лелеем и хвалим бескорыстно мы, а не поклонники, чья жизнь, лишённая их любимцев, была бы невыносима. И ты обнаружишь, если вглядишься, что поклонники — причина величайшего позора. А всякий здравомыслящий должен избегать позора, и юные — больше всех, ибо зло, пристающее к ним в начале долгой жизни, дольше будет на них лежать.
Итак, как в священных обрядах и жертвоприношениях, так и в жизни прежде всего тем, кто вступает в неё, надлежит заботиться о своём добром имени . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .7 Ведь такими украшениями поклонники не оказывают им чести, а сами повинны в жеманстве и рисовке и как бы опошляют таинства8 любви. Твой поклонник, как говорят, тоже сочиняет о тебе какие-то любовные писания в надежде приманить тебя этой приманкой, если не иной, привлечь к себе и поймать; но такие вещи — позор, оскорбление и своего рода непристойный вопль, порождение жгучей похоти, подобный тем, что издают дикие звери и откормленный скот, который от полового вожделения ревёт, ржёт, мычит или воет. Подобны им и любовные напевы поклонников. Поэтому если ты отдашься своему поклоннику, чтобы он наслаждался где и когда ему угодно, не дожидаясь ни подходящего времени, ни досуга, ни уединения, то он, как зверь в неистовстве вожделения, устремится прямо к тебе и рьяно возьмётся за дело, нисколько не стыдясь.
Прибавлю лишь одно, прежде чем завершу своё рассуждение: мы по природе устроены так, чтобы хвалить и восхищаться, но не любить все дары богов и их творения, что пришли для пользы, отрады и блага людей, — а именно те из них, что всецело и во всех отношениях божественны, я разумею землю, небо, солнце и море; тогда как иные прекрасные вещи, меньшей ценности, созданные исполнять менее благообразную роль, тотчас становятся предметом зависти, любви, соперничества и желания. Одни влюблены в богатство, другие — в изысканные яства, третьи — в вино. К их числу и разряду поклонники причисляют и красоту, как богатство, яства и крепкое питьё; а мы, которые восхищаемся, но не любим, — как солнце, небо, землю и море, ибо такие вещи слишком хороши для всякой любви и ей недоступны.
Скажу тебе ещё одно, и, если ты передашь это всем прочим мальчикам, слова твои покажутся убедительными. Весьма вероятно, ты слышал от своей матери или от тех, кто тебя воспитывал, что среди цветов есть один, который и впрямь влюблён в солнце и претерпевает участь влюблённых: он поднимается, когда солнце восходит, следует за его движениями, пока оно совершает свой путь, а когда оно заходит, поворачивается вслед; но он не извлекает из этого никакой выгоды и, при всей своей любви к солнцу, не находит его более добрым. Во всяком случае, наименее ценимый из растений и цветов, он не используется ни для праздничных пиров, ни для венков богов или людей. Быть может, о Мальчик, ты хотел бы увидеть этот цветок?9 Что ж, я покажу тебе его, если мы пойдём прогуляться за городские стены, до самого Илисса . . . .
Марк Аврелий — Фронтону
≈ 139 г. н. э.
Здравствуй, мой лучший из наставников.