Ч то ж, грози сколько угодно и нападай на меня полчищами доводов — а всё же тебе никогда не отвадить твоего влюблённого, то есть меня; и я не стану ни меньше утверждать, что люблю Фронтона, ни любить его меньше из-за того, что ты доказываешь столь разными и столь пылкими доводами, будто тем, кто меньше влюблён, надо больше помогать и потакать. Так страстно, клянусь Геркулесом, я влюблён в тебя, и меня не отпугивает закон, который ты устанавливаешь; и даже если ты выкажешь себя более податливым и доступным к другим, невлюблённым, я всё же буду любить тебя, пока у меня есть жизнь и здоровье.
Что до остального, то, принимая во внимание плотную упаковку мыслей, изобретательные тонкости и удачность, с какой ты отстаиваешь своё дело, мне, право, и не хочется говорить, что ты далеко обогнал этих аттикистов, таких самодовольных и задиристых, — и всё же не могу не сказать этого. Ведь я влюблён, и уж это, если не что иное, следует, я думаю, поистине дозволить влюблённым: чтобы они больше радовались торжеству своих любимых. Стало быть, наше это торжество, наше, говорю я. Разве . . . .1 предпочтительнее рассуждать о философии под потолками, а не под платанами, в городских пределах, а не за его стенами, презирая удовольствия, а не с самой Лаидой, сидящей рядом с нами или делящей наш кров? И я не могу «прикинуть», чего остерегаться больше — закона, который оратор2 нашего времени установил насчёт этой Лаиды, или изречения моего наставника о Платоне.
Это я могу без опрометчивости утверждать: если тот твой Федр когда-либо вправду существовал, если он когда-либо разлучался с Сократом, то Сократ никогда не испытывал к Федру более страстной тоски, чем я — по виду тебя все эти дни; дни, говорю я? месяцы, я хочу сказать . . . .3 разве что он тотчас будет охвачен любовью к тебе. Прощай, моё величайшее сокровище под небом, моя слава. Достаточно того, что у меня был такой наставник. Госпожа матушка шлёт тебе привет.
Марк Аврелий — Фронтону
Вероятно, из Неаполя, 139 г. н. э.
Моему наставнику.