О хотно, охотно, клянусь небом, да, с величайшим возможным удовольствием отправил я мою Гратию провести с тобою твой день рождения и пришёл бы сам, будь это дозволено. Но для меня эта должность — колодка на ногах. Ибо осталось от неё несколько дней, и они более чем когда-либо заняты её обязанностями. Освободившись от них, я, думается, побегу к тебе с куда бо́льшим рвением, чем те, кто бежит на ристалище; ибо они, помедлив мгновение у старта, тотчас пускаются в свой бег, а мне вот уже два месяца не давали бежать к тебе.
Правильно было бы, кажется, чтобы все женщины со всех сторон собрались в этот день и отпраздновали твоё рождение: во-первых, все женщины, что любят своих мужей, любят своих детей и добродетельны, а во-вторых, все, что искренни и правдивы, а третьей дружиной справлять праздник должны были бы добросердечные, приветливые, доступные и смиренные духом; и было бы ещё много иных разрядов женщин, причастных к какой-нибудь части твоей похвалы и добродетели, — ведь ты владеешь и обладаешь всеми добродетелями и совершенствами, подобающими женщине, как Афина владеет и обладает всяким искусством, тогда как из прочих женщин каждая владеет какой-нибудь одной ветвью совершенства и за неё хвалима, как Музы хвалимы порознь, каждая за единственное искусство.
Но если бы я был у твоей двери, выступая своего рода привратником тех, кто достоин праздника, то первыми, по слову Гомера, я не впустил бы тех, кто притворяется доброжелательным, а сам неискренен, кто «одно таит в сердце, а другое говорит устами»,1 у кого всё, от смеха до слёз, — притворство. Поистине смех, который вначале был по природе своей так бесхитростен, что обнажал зубы смеющегося, ныне обернулся такой бездной злобы и коварства, что те, кто смеётся со зловещим умыслом, прячут даже губы. Эта богиня, истинная женщина, которой больше всего поклоняются женщины, — Обман, поистине порождение Афродиты, сложенное из многих и разных черт женского рода . . . .
143 г. н. э.
М. Цезарь — своему наставнику.