Г ай Авфидий1 важничает, превозносит собственное суждение до небес, говорит, что более справедливого человека, чем он сам, никогда не приходило из Умбрии — чтобы не преувеличить — в Рим. Что ещё сказать? Он предпочёл бы стяжать похвалу как судья, а не как оратор. Когда я улыбаюсь, он задирает нос. «Всякий, — говорит он, — может сидеть, зевая, рядом с судьёй, но быть судьёй — вот это поистине благородный труд». Это камень в мой огород! Однако дело обернулось прекрасно. Всё хорошо: я радуюсь. Твой приезд делает меня счастливым и в то же время беспокойным. Почему счастливым — спрашивать нечего; а отчего беспокойным — я, клянусь небом, тебе признаюсь. Ибо, имея уйму времени в своём распоряжении, я ни крупицы его не уделил той задаче, которую ты дал мне написать. Книги Аристона2 сейчас и услаждают меня, и в то же время заставляют чувствовать себя дурно. Когда они учат меня лучшему пути, тогда, нечего и говорить, они меня услаждают; но когда они показывают мне, как далеко мой характер отстоит от этого лучшего пути, твой ученик снова и снова краснеет и сердится на самого себя, оттого что в свои двадцать пять лет3 моя душа ещё не отпила ни глотка благородных учений и более чистых начал. Поэтому я каюсь, гневаюсь на себя, печалюсь, сравниваю себя с другими, морю себя голодом. Поглощённый этими мыслями в это время, я откладывал со дня на день обязанность писать. Но теперь я что-нибудь придумаю, и, как некий афинский оратор однажды предостерёг собрание своих сограждан, что законам иногда надо позволять спать,4 я заключу мир с сочинениями Аристона и позволю им немного полежать спокойно, а прочитав некоторые из малых речей Туллия, я всецело посвящу себя твоему сценическому поэту.5 Однако я могу писать лишь за ту или другую сторону, ибо что до защиты мною обеих сторон вопроса, то Аристон, я уверен, никогда не заснёт так крепко, чтобы позволить мне это сделать!6 Прощай, лучший и достопочтеннейший из наставников. Госпожа приветствует тебя.
145–147 гг. н. э.
Моему господину.