Д аже и тот не испытал бы недостатка в правдоподобных доводах, кто в ответ на первое из выдвинутых тобою положений возразил бы, что частное поведение не должно сообразовываться с поведением государств. Ибо мы найдём множество обычаев и установлений, публично заведённых в городах и в частном порядке соблюдаемых отдельными людьми, несхожими между собой. Ты легко можешь убедиться в этом, взглянув на тяжбы и споры между общественными учреждениями и частными лицами, где ни место суда, ни число судей, ни порядок исков и вызовов, ни отведённое говорящим время, ни наказания при осуждении не одинаковы, но между делами публичными и частными всякое различие. Опять-таки, ворота города должны быть распахнуты настежь, чтобы всякий входил по своей воле и, когда захочет, выходил. Но для каждого из нас как частного лица, если его привратник не стережёт дверь и не бдит постоянно, не пропуская тех, кому там нечего делать, а с другой стороны позволяя домочадцам свободно выходить, когда они пожелают, охрана дома не могла бы быть как следует обеспечена. Так же и портики, рощи, алтари, гимнасии и бани, если они общественные, открыты бесплатно для всех, а если частные — держатся под крепким замком и засовом, да ещё с привратником, и с купающихся взимается плата. И пиры в частных домах и в ратуше не одно и то же; и конь, если он принадлежит частному лицу или государству; и пурпурное одеяние должностного лица и горожанина; и венок из доморощенных роз и венок из оливы в Олимпии.
В то же время я думаю, что я оставлю это и уступлю тебе, что частное поведение по необходимости должно сообразовываться с публичным. Но, уступив это, я не пошёл бы дальше и не уступил бы того, в чём ты охотно убедил бы меня, — что я должен ему сообразовываться. Я объясню, что имею в виду. Спорный пункт между нами, я полагаю, был таков: следует ли принимать большие и ценные дары от друзей. Оправдывая это, ты указал на пример городов, принимающих большие дары один от другого, приняв за данность, дорогой мой друг, тот самый спорный пункт. Ибо, утверждая, как я утверждаю, что отдельным людям не следует брать большие дары друг от друга, я сказал бы ровно то же и о городах — что и им не следует их брать; ты же, приняв без доказательства, что это правильно для городов, приводишь это как доказательство того, что правильно для отдельных людей. Ты должен признать, что не следует доказывать обсуждаемый вопрос посредством самих спорных пунктов. Но если ты скажешь, что многие государства принимают такие дары, я отвечу, что и многие отдельные люди их принимают, но вопрос в том, правильно ли и подобает ли, чтобы они их принимали. И этот вопрос, начинаясь с отдельных людей, простирается и на города. Поэтому этот пункт — а именно поведение городов — ты должен по всей справедливости оставить в стороне как часть спорного вопроса. Ибо, я полагаю, ты не в неведении о том, что большинство самых знаменитых и благоустроенных городов никогда не принимали больших даров; как, например, город Рим много раз отвергал многие такие дары от весьма многих отправителей, а Афины, взыскивая дары более тяжёлые, чем подобало, нисколько от этого не выгадали.
Что до твоего примера с богами, что они принимают дары и приношения, которого ты коснулся весьма кратко, я постараюсь отделаться от него не менее коротко. Поскольку я ни бог, ни персидский царь, не подобало даже воздавать мне поклонение.
Самый правдоподобный довод, который ты привёл, клянусь небом, был тот, что о завещаниях: почему это, когда мы берём по завещаниям даже большие отказы, нам не следует принимать таких от живых? Причина уже подсказана тобою самим. Ибо те, кто благодетельствует своим друзьям в завещаниях, предпочитают, как ты говоришь, одного наследника другому: от них я признаю, что брать правильно. Живые же, напротив, предпочитают, как ты говоришь, друзей, которым благодетельствуют, самим себе. По этой самой причине я и говорю, что предлагаемое не следует принимать. Ибо это в действительности дело отнюдь не лёгкое и отдаёт, по правде сказать, высокомерием и тиранией — принимать такие знаки предпочтения, в которых тот, кто оказывает другому честь, явно бесчестит самого себя и ставит того, кого почтил, выше себя. Ибо я не сел бы даже на коня, если бы всадник, спешившись и пойдя пешком, попросил меня ехать верхом; не сел бы и в театре, если бы другой уступил мне своё место; и в зимнюю стужу не принял бы чужого плаща, если бы человек, раздевшись и дрожа, держал меня тепло укутанным. Ибо каждый человек — своя собственная ближайшая забота и более заслуживает чести от собственных рук.
Ты говоришь, что пустячных даров не посылают богам. Что, разве не пустячны эти дары — ячменные лепёшечки, и мёд, и возлиянное вино, и молоко, и внутренности жертвенных животных? Да и ладан — пустячный дар для бога.
Вот и всё о положениях, столь умно и правдоподобно выдвинутых тобою касательно вещей общественных, божественных и касательно завещаний. Но что до меня самого, скажу коротко вот что: всё, чего бесстыдно, жадно и алчно просить, не менее свойственно бесстыдному, жадному и алчному человеку и принимать — даже от добровольного дарителя. Просить большие дары бесстыдно, а принимать их — куда более. И всё едино, берём ли мы от дарителя охотного или неохотного; ибо просить не следует, но и брать не следует. И не должен человек принимать такие дары, которые оставят отправителя беднее, а получателя сделают богаче. А большие дары влекут оба эти следствия. Во всяком случае, при оценке имущества ты, приславший этих двух рабов, объявил бы своё имущество как меньшее, а я, получивший их, — как большее. Ибо статья этих двух рабов отнюдь не ничтожна — ни при оценке имущества, ни при обмене имуществами,1 ни при исчислении для налога, ни при уплате подати.
Кто посылает слишком тяжёлый дар, оскорбляет не меньше, чем тот, кто посылает товарищу по игре в мяч слишком сильный возврат или провозглашает здравицу сотрапезнику слишком большой чашей. Ибо он, казалось бы, пьёт за него ради попойки, а не ради удовольствия. Но подобно тому как на умеренных пирах мы видим вино, смешанное в пропорции — много воды на совсем немного вина, — так и дары должны быть смесью большой сердечной приязни и весьма малых издержек. Ибо кому, скажем, к лицу дорогие дары? Бедным? Но они не могут их посылать. Богатым? Но они в них не нуждаются. Более того, большие дары нельзя давать непрерывно; а если человек посылает большие дары, да ещё часто, он неизбежно дойдёт до конца своих средств. Малые же дары можно давать непрерывно и без всякого угрызения, ибо человеку нужно лишь немного признательности тому, кто прислал малый дар.
И вот в чём ты тоже признался бы: что человек поступает несправедливо, если стяжает себе похвалу так, чтобы лишить её другого. А ты, посылая большие дары, стяжаешь себе похвалу за великодушную щедрость, но лишаешь похвалы меня, принуждая меня принимать милости. Ибо и я мог бы выказать великодушие, отказавшись принять таковые. В малых же дарах распределение похвалы равное, ибо отправитель не поленился послать, а получатель не побрезговал даром. Но я спрошу, быть может надавив на тебя несколько сильнее: как я могу с удовольствием принять рабов, присланных от тебя, тогда как ты сам не принял бы тождественного подарка, пошли я его тебе? . . . .2 Это было бы повторением Главка3 былых времён . . . .4 «меняющего золото на медь, цену ста быков — на цену девяти». Ибо неизбежно, что обменивающийся подарками либо посылает в ответ дары гораздо большей ценности и, как свидетельствует Гомер, кажется лишённым ума Зевсом, либо поступает несправедливо, посылая в ответ дар поплоше. Третье и самое справедливое правило — воздавать за присланное по той же мерке и равными дарами.5 Тот, кто поступил бы так, был бы как можно более похож на меня, ибо я отсылаю обратно те самые вещи, что были присланы.
Но довольно этой шутки от друга к весьма дорогому другу. Стоимость прокорма этих рабов теперь, если ты подсчитаешь её, даст тебе небольшой перевес в сделке.
≈ 157–161 гг. н. э.
Фронтон — Лоллиану Авиту, привет.