П оистине, с тех пор как создан род человеческий и наделён речью, пусть меня сочтут красноречивейшим из всех людей, раз ты, Марк Аврелий, изучаешь мои писания и ценишь их и не считаешь бесполезным или невыгодным для себя среди столь великих дел тратить своё драгоценное время на чтение моих речей.
Но если это твоя любовь ко мне заставляет тебя находить отраду даже в моих способностях, то блаженнейший я, раз я так дорог тебе, что кажусь в твоих глазах даже красноречивым; если же это твоё подлинное суждение и обдуманное мнение заставляют тебя так думать, то я буду иметь полное право казаться красноречивым самому себе, раз кажусь таким тебе.
Я, однако, ничуть не удивляюсь, что ты нашёл удовольствие в чтении похвал твоему отцу, которые я произнёс в сенате, будучи избранным консулом, и снова, когда уже вступил в должность.1 Ибо ты слушал бы даже парфян и иберов на их собственном языке, лишь бы они хвалили твоего отца, словно они отменнейшие ораторы. Не моей речью ты восхищался, а добродетелями твоего отца,2 и не слова хвалящего, а деяния хвалимого ты хвалил.
Что же до моих похвал тебе самому, которые я произнёс в тот же день в сенате, я хотел бы, чтобы ты смотрел на них в таком свете: что ты тогда выказывал редкую природную способность, а ныне — совершенное превосходство; что ты был тогда как всходы, прорастающие на поле, а ныне — как жатва, вполне созревшая и убранная в житницу. Всё было тогда надеждой, всё ныне — обладанием. Надежда обратилась в действительность.
То же, о чём ты меня просил прислать тебе, получив твоё письмо . . . . . . . . мужи Аттики неподалёку, пережёвывающие свои родные травы и дикий тимьян Гиметта . . . . Ты мог бы сорвать либо весомые мысли из речей древних, либо сладкие мысли из их поэм, либо великолепные мысли из истории, либо добрые из комедий, либо изысканные из национальной драмы, либо остроумные и забавные из ателланских фарсов . . . .
161 г. н. э.
Моему наставнику.