П равильно я посвятил себя тебе, правильно вложил в тебя и твоего отца все приобретения моей жизни. Что могло бы быть дружественнее, что отраднее, что вернее?1 Но умоляю тебя, прочь с твоими дерзкими мальчишками и опрометчивыми советчиками! Есть, видите ли, опасность, что всё, что ты предложишь, окажется по-детски задуманным или необдуманным! Поверь мне, если угодно, — а если нет, я со своей стороны буду верить сам, — что в здравомыслии ты далеко оставляешь позади своих старших. В самом деле, в этом деле я сознаю, что твой совет весом и достоин седовласого старца, а мой — ребяческий. Ибо какой прок устраивать зрелище для друзей и недругов? Если твой Герод — человек честный и нравственный, то не подобает, чтобы такого человека2 осыпал3 бранью я; если же он порочен и никчёмен, то моя борьба с ним не на равных, и нам грозит потерять не одно и то же. Ибо всякое соприкосновение с нечистым пятнает человека, даже если ты выйдешь победителем. Но вернее первое предположение — что тот, кого ты считаешь достойным твоего покровительства, человек добродетельный. Имей я хоть малейшее о том понятие, — да поразят меня все боги, если я когда-нибудь осмелился бы сказать хоть слово против какого-либо твоего друга.4 А раз так, я желал бы, чтобы ты по великой любви, которую питаешь ко мне и в которой я наиболее блажен, помог мне советом и в этом вопросе. Я вполне допускаю, что мне не следует говорить ничего, что не относится к делу, дабы повредить Героду, но те факты, которые к делу относятся, — а они, без сомнения, самого свирепого свойства, — как мне с ними быть? Вот в чём именно я в сомнении и прошу твоего совета. Мне придётся рассказать о свободных людях, жестоко избитых и ограбленных, об одном даже убитом; мне придётся рассказать о сыне, непочтительном5 и глухом к мольбам своего отца; нужно будет заклеймить жестокость и алчность; есть один, кого на этом суде придётся выставить убийцею. Но если по тем пунктам, на которых основано обвинение, ты считаешь, что мне следует наседать и нападать на моего противника изо всех сил, заверь меня, лучший из господ и сладчайший для меня, что таково твоё мнение. Если же ты считаешь, что мне и в этом следует обойтись с ним мягко, я сочту твой совет наилучшим образом действий. Ты, право, как я сказал, можешь быть уверен в том, что я не выйду за пределы самого дела, чтобы говорить о его нраве и остальной его жизни. Но если ты считаешь, что я должен сделать для своего дела всё возможное, предупреждаю тебя при этом, что я даже не воспользуюсь несоразмерно той возможностью, какую даёт мне моё дело, ибо обвинения свирепы и должны быть высказаны свирепо. Те из них в особенности, что касаются ограбления и причинения вреда свободным людям, будут рассказаны мною так, чтобы отдавать желчью и злобой; если же мне случится назвать его гречишкой и неучем, это не обязательно означает войну до ножа.6
Прощай, Цезарь, и люби меня, как ты и любишь, до крайности. Я, право, души не чаю в самих начертаниях твоего письма; поэтому, всякий раз как пишешь мне, я хотел бы, чтобы ты писал своею собственной рукой.
Фронтон — Марку Аврелию, Цезарю
≈ 140–143 гг. н. э.
Здравствуй, мой господин.