Я вижу насквозь ту твою тончайшую уловку, на которую ты, право, напал по чистой доброте сердца. Ибо, не имея возможности снискать доверие к своей похвале мне по причине твоего явного пристрастия в моём случае, ты постарался сделать её правдоподобной, подбросив немного брани.1 Но счастлив я, что меня сочли достойным порицания не менее, чем похвалы, мой Марк Корнелий, величайший из ораторов и лучший из людей! Что мне сказать о твоём письме, столь добром, столь правдивом, столь любящем? — правдивом, то есть в той мере, в какой это касается первой части его содержания, но что до остального, где ты выражаешь мне одобрение, — как некий грек, кажется Феофраст, говорит, любящий слеп к недостаткам любимого, так и ты был почти ослеплён любовью в своём суждении о некоторых моих трудах. Но я так высоко ценю то, что, хотя я и пишу нехорошо, ты всё же хвалишь меня не по какой-либо моей заслуге, а лишь из-за твоей любви ко мне, в которой ты недавно прислал мне столь многочисленные и столь удачно выраженные заверения, что, раз ты этого хочешь, я кое-чем стану. Во всяком случае, твоё письмо возымело то действие, что заставило меня почувствовать, как сильно ты меня любишь. Но что до моего уныния — я всё же ещё робею душою и немного подавлен, как бы я не сказал сегодня в сенате что-нибудь такое, после чего я не заслуживал бы иметь тебя своим наставником. Прощай, мой Фронтон, мой — что мне сказать, как не — лучший из друзей.
Фронтон — Марку Аврелию, Цезарю
Июль 143 г. н. э.
Моему господину.