Письмо XXXIII: Марк Корнелий Фронтон — Марк Аврелий

В своём последнем письме ты спрашиваешь меня, почему я не произнёс свою речь в сенате. Что ж, мне нужно воздать благодарность моему господину, твоему отцу, ещё и провозглашением, и его я издам на моих играх в цирке; оно начнётся вот этими самыми словами: «В тот день, в который милостью нашего великого императора я даю зрелище, наиболее привлекательное для народа и в высшей степени любимое им, я счёл это удобным случаем воздать ему благодарность, что тот же день…» — а далее последует некое цицероновское заключение. Свою речь я произнесу 13 августа. Ты спросишь, может быть: почему так поздно? Потому что я никогда не спешу исполнить торжественный долг при первой же возможности и кое-как. Но, поскольку мне следует обходиться с тобою без личины и без околичностей, я скажу тебе, что у меня на уме. Я часто хвалил в сенате твоего деда, обожествлённого Адриана, с неизменным усердием, да, и с готовым, и эти речи постоянно у всех в руках. И всё же, если твоё сыновнее чувство к нему дозволит мне это сказать, я желал умилостивить и расположить к себе Адриана, как умилостивил бы Марса Градива или Отца Дита, — скорее, чем любил его. Почему? Потому что любовь требует некоторого доверия и близости. Поскольку в моём случае доверия недоставало, я и не смел любить того, кого так глубоко чтил. Антонина же я люблю, лелею, как свет, как день, как жизнь, как дыхание, и чувствую, что любим им. Его я должен хвалить так, чтобы моя похвала не была упрятана в журналах сената,¹ а попала в руки и под взоры людей, иначе я неблагодарен и к тебе. Опять-таки, как, по преданию, сказал беглый конюх: «Я пробежал шестьдесят миль ради моего господина, а ради себя пробегу и сто», чтобы спастись; так и я, когда хвалил Адриана, бежал ради господина, а сегодня бегу ради себя; ради себя, говорю я, и пишу эту речь себе в удовольствие. Поэтому я буду сочинять её не торопясь, медленно, на досуге, спокойно.