. . . . связанный браком1 и не подлежащий опеке, да к тому же поставленный в таком общественном положении, в котором, как говорит Квинт Энний,
Все подают глупый совет и во всём ищут лишь угодить;
и Плавт также в своём «Колаксе» прекрасно говорит на ту же тему:
Лукавые льстецы, что клятвенной верностью обманывают доверчивых: эти стоят вокруг царя, и что они говорят — далеко от того, что мыслят.
Эти невзгоды прежде ограничивались царями, а ныне даже сыновья царей имеют более чем довольно людей, которые, как говорит Невий,2
Всё льстят языком и всё поддакивают, и угождают им сколько душе угодно.3
Стало быть, я прав, мой наставник, что так пылок, прав, что ставлю перед собою одну-единственную цель, прав, что думаю лишь об одном человеке, когда берусь за перо.
Ты очень любезно просишь мои гекзаметры, и я тоже послал бы их сразу, будь они при мне. Но мой секретарь — ты его знаешь, я имею в виду Аникета — не уложил ничего из моих трудов, когда я отправлялся в путь. Ибо он знает мою слабость и боялся, что, попади они мне в руки, я поступлю как обычно и предам их пламени. Но, по правде говоря, именно тем гекзаметрам опасность почти не грозила. Ибо, сказать наставнику правду, я души в них не чаю. Я корплю над ними по ночам, ведь день уходит на театр. И потому вечером я успеваю немного, будучи утомлён, а утром встаю сонный. Всё же за эти последние несколько дней я составил себе пять записных книжек, полных выписок из шестидесяти томов. Но когда ты прочтёшь «шестьдесят», не пугайся числа, ибо в них включены и маленькие ателланские фарсы Новия, и речишки Сципиона.
Раз уж ты упомянул своего Полемона, прошу, не упоминай больше Горация, который, вместе с Полионом,4 для меня мёртв и покончен. Прощай, мой дражайший, мой возлюбленнейший друг; прощай, мой достопочтеннейший консул, мой сладчайший наставник, которого я не видел вот уже два года. Ибо что до тех, кто говорит, будто прошло два месяца,5 — они считают лишь дни. Увижу ли я тебя когда-нибудь?
143 г. н. э.
Достопочтеннейшему консулу, своему наставнику, — М. Цезарь, привет.