Мы здоровы. Я проспал несколько дольше из-за моей лёгкой простуды, которая теперь, кажется, утихла. Так что с пяти утра до девяти я провёл время отчасти за чтением кое-чего из «Земледелия» Катона, отчасти за писанием, и, клянусь, не такой уж жалкой дребедени, как вчера. Затем, засвидетельствовав почтение отцу, я облегчил себе горло — не скажу полосканием, хотя слово gargarisso, кажется, встречается у Новия и в других местах, — а тем, что глотал медовую воду до самой глотки и снова её исторгал. Облегчив горло, я отправился к отцу и сопровождал его при жертвоприношении.1 Затем мы пошли завтракать. Что, по-твоему, я ел? Крошечный кусочек хлеба, тогда как другие, я видел, уплетали бобы, лук и селёдку, полную икры. Потом мы усердно трудились на сборе винограда,2 хорошенько пропотели, были веселы и, как говорит поэт, «оставили ещё грозди висеть высоко — на подбор после сбора».3 После шести часов мы вернулись домой.
Поработал я мало, да и без всякого толку. Затем я долго болтал с моей матушкой, сидевшей на постели. Разговор мой был такой: «Как ты думаешь, что сейчас делает мой Фронтон?» Тогда она: «А как ты думаешь, что делает моя Гратия?» Тогда я: «А как ты думаешь, что делает наш воробышек, маленькая Гратия?»4 Пока мы так болтали и спорили, кто из нас двоих сильнее любит того или другого из вас двоих, прозвучал гонг — знак, что отец отправился в баню. Так что мы поужинали, выкупавшись в давильне; не хочу сказать, что мы купались в давильне, а что, выкупавшись, поужинали там, и нам было приятно слушать, как мужики поддразнивают друг друга. По возвращении, прежде чем перевернуться на бок и захрапеть, я исполняю свой урок и даю дражайшему из наставников отчёт о дневных делах, и если бы я мог тосковать по нему сильнее, я не пожалел бы немного больше зачахнуть. Прощай, мой Фронтон, где бы ты ни был, медвяно-сладчайший, моя любовь, моя отрада. Как там между тобою и мною? Я люблю тебя, а ты в отъезде.
≈ 144–145 гг. н. э.
Здравствуй, мой сладчайший из наставников.