Два отрицания, и они не об одном. οὐδεὶς οὐδαμοῦ ἔσῃ — «будешь никем нигде». Пара выбрана не для усиления: первое слово отнимает лицо, второе — место. По-русски «исчезнешь» (Роговин) сливает оба, Long держит раздельно: "nobody and nowhere".

Круг расширяется трижды. Сначала ты, потом «всё, что ты сейчас видишь», потом «все ныне живущие». Ход тот же, что в 12.7: от себя наружу, — но здесь он служит не измерению, а уравниванию: исчезнешь не ты один и не первым.

Почему это не жалоба. Три инфинитива — μεταβάλλειν, τρέπεσθαι, φθείρεσθαι — стоят при глаголе πέφυκεν, «таково по природе». Гибель здесь не порча и не сбой: она входит в устройство вещей наравне с изменением. Ср. 8.6: дело природы Целого — «здешнее переставлять туда, изменять, поднимать отсюда и относить туда».

И придаточное, ради которого всё написано. ἵνα ἕτερα ἐφεξῆς γίνηται — «чтобы другое возникало следом». Это союз цели, а не следствия: исчезновение имеет назначение. Без этой строки пассаж был бы memento mori; с нею он делается доводом дисциплины желания — уходящее уступает место, и порядок этой уступки и есть ТЕРМИНпревращение. Ср. 9.28 и продолжение мысли в 12.23, где смерть названа тем, чем космос держится «вечно юным и в расцвете». Ведущая дисциплина — желания, несущая — согласия.